В очередной потасовке, спустя несколько дней, умер епископ де ла Тур. Я его совсем не знала, но многие скорбели о нем. Архиепископ устроил грандиозные проводы, де ла Тура похоронили на высоком берегу недалеко от лагеря. Смущало то, что количество крестов над могилами увеличивалось с каждым днем. Новый, 1250-й год встретили сидя в моем шатре втроем, пока Николетта гуляла по лагерю с Винченцо. Держа в руках кубки с вином, мы невесело смотрели друг на друга, пристально, в глаза, словно спрашивая: «Сколько еще ты выдержишь, друг? Скажи, мы вернемся домой? Скажи, что ты боишься того же, что и я…» Но мы молчали. Все и так было ясно.
Мы не знали, когда пробило двенадцать, Вадик просто пробурчал: «Бум-бум-бум…», и мы поздравили друг друга с наступившим новым годом.
Ночи были прохладными, поэтому Николетта вернулась довольно быстро, и Катя с Вадиком удалились в свой шатер. Теперь у них не было возможности спать отдельно, поэтому они смирились с соседством друг друга, как смирились уже со многим. Было забавно наблюдать за процессом их притирания из-за вынужденного сожительства. Вадик для Кати был слишком темпераментным и подвижным, Катя все же была более флегматична, ее редко удавалось вывести из себя, она старалась взвешивать все то, что говорила. Но недостаток ее состоял в том, что она требовала того же от остальных, не понимая, что все кругом разные. Вадик взрывался из-за мелочи, бросал замечания, не думая, был слишком активен. Катя молчаливо терпела его выходки, изредка позволяя себе минуты открытого сопротивления. В эти моменты за ними было крайне интересно наблюдать, я, наверное, умерла бы от скуки, если б они вдруг сошлись характерами.
Не проходило дня, чтобы конница неприятеля не нападала на лагерь, но инженеры достаточно укрепили его, и теперь он напоминал огромный форт или маленькую деревню, обнесенную рвом и деревянными сооружениями. Но настоящий кошмар начался, когда французы, закончив подготовку укреплений на берегу, начали строительство плотины.
Это был первый раз, когда я увидела вблизи, что такое греческий огонь. До этого мы видели его издалека, когда сарацинские галеры пытались поджечь наши корабли, едва только мы причалили к берегам Африки. Вадик, после того как увидел греческий огонь и особенно эффект, который он производил, был так поражен, что теперь мечтал лишь о том, чтобы раздобыть хоть один такой снаряд и посмотреть, из чего он состоит. Он рассказал нам, что состав греческого огня – это одна из исторических загадок, которые так и не были разгаданы.
Греческий огонь вначале применялся в Европе – в Греции и Византии, где его использовали, главным образом на флоте. В истории Византии были моменты, когда, используя этот огонь, византийцы даже отбили нападения арабов. После именно арабы нашли формулу греческого огня и начали использовать его в свою защиту. Со временем, когда в употребление вошел порох, о греческом огне позабыли, а его формула так и не была записана. Впрочем, в 1758 году Европа была близка к тому, чтобы греческий огонь вновь напомнил о себе. Химик француз Дюпре объявил, что открыл секретный компонент и восстановил формулу греческого огня. Король Людовик ХV провел испытания снаряда, в результате которых был сожжен деревянный шлюп, находившийся на дальнем расстоянии в открытом море. Король был так впечатлен и испуган произведенным действием, что выкупил у Дюпре все его бумаги и уничтожил.
Снаряды с греческим огнем, которые метали в нас арабы, были похожи на маленькие бочонки с огненными хвостами длиной в полтора-два метра. Такой бочонок жужжал в воздухе, как запускаемый фейерверк, пугая крестоносцев, которые уверяли, что это огненный дракон. Если снаряды запускались ночью (а это происходило чаще всего ночью – так сарацины развлекались, бездельничая на том берегу), то весь лагерь озарялся вспышками то тут, то там, ночью грохот слышался сильнее и внушал больше паники.
Именно противостояние греческому огню мешало развитию строительных работ – сарацины то и дело поджигали деревянную конструкцию, помимо этого на рабочих постоянно сыпался град стрел, и немногие отваживались работать при такой опасности. К тому же на реке было слишком сильное течение, которое сносило мол. Прошло две недели, а христиане так и не продвинулись в постройке плотины. Ожидание выводило из себя. Особенно тот факт, что обоз с бумагой о моем разводе с Висконти пока не мог до нас добраться. Мы плохо питались, раненые страдали от недостатка в пище больше всего, приходилось некоторых подкармливать печенью, чтобы хоть как-то восполнить потерю крови. Многие умирали не от тяжелых ран, а от слабости.
Мэтр Конш учил меня средневековому искусству врачевания. Он был еврейского происхождения, возможно, поэтому обладал большими знаниями, чем его собратья-монахи из рыцарских орденов. Может, мне казалось так, но наши раненые поправлялись лучше, чем те, что получали помощь от монахов.
