Наутро мы двинулись дальше и через несколько дней приблизились к Мансуру, который располагался на притоке Нила, Ашмуне. Ашмунский рукав, глубокий, зажатый между крутыми оранжево-коричневыми берегами, был совершенно неприспособлен для переправы. Сарацины стояли на другом берегу реки, там же находились основные постройки небольшого города Мансур: мечеть, дворцы знати, крепкие белоснежные домики состоятельных людей, несколько сторожевых башенок на невысокой стене, окаймлявшей городок. Мусульмане и христиане – два великих воинства двух великих религий наконец встретились лицом к лицу, их разделяла только река. Людовик велел разбить лагерь, выкопать рвы и построить основные укрепления, чтобы предотвратить проникновение лазутчиков в лагерь. За нашим войском по реке двигались галеры с продовольствием, но они не смогли подойти близко к Мансуру, поскольку им угрожало нападение сарацин. По суше переправлять продукты и оружие было тоже небезопасно, за нами, как и впереди нас, следовали отряды мамлюков, словно стаи шакалов, они нападали на всех, кто дерзал отдалиться от лагеря. Так погибло немало смельчаков, что, позабыв о приказе короля и повинуясь лишь своим непонятным порывам души, поодиночке бросались в атаку, очертя голову. У короля не было времени горевать об этих потерях.
Из-за перебоев со снабжением лагерь испытывал недостаток в продовольствии. Сарацины перехватывали все караваны, которые пытались переправить рыцари. Король разделил лагерь на несколько частей, в которых люди, измученные голодом, пытались совместно раздобыть продукты для пропитания. Вспоминали ли теперь бароны о пиршествах в Дамьетте, на которых они коротали время в ожидании военных действий, растрачивая все свои сбережения? Ведь то были праздники чревоугодия, которым могли позавидовать персонажи Рабле. Начавший было набирать вес после тяжелого ранения де ла Марш снова похудел, так что его великолепные усы поникли, щеки впали и кожа на шее повисла. Он заметно постарел, но виду старался не подавать, все так же отважно бросаясь в самую гущу боя – пережитая травма была для него пустяком по сравнению с постоянно страдающим самолюбием: после того, как герцог рассказал о прошлом графа, я сама начала замечать, как над ним то и дело подшучивают остальные бароны.
Мы втроем оказались, по иронии судьбы и нелепой случайности, отрезанными от галер, на которых должны были пребывать в безопасности, пока крестоносцы сражаются. Мы находились в лагере и наравне со всеми встречали опасности этого пути. О мирной жизни в Дамьетте мы вспоминали с той же ностальгией, как когда-то давным-давно вспоминали о Москве.
Едва мы освоились в лагере и нас стал мучить голод, крестоносцы начали искать способ перейти Ашмун. Поиски брода результатов не дали, тогда решили устроить переправу. Надо отметить, что Людовик предвидел подобные проблемы еще во Франции, поэтому в состав наших отрядов входили инженеры, способные построить плотину для переправы, которая, как рассчитывал дальновидный король, впоследствии могла бы послужить запрудой, отбрасывающей воды к месту слияния с Нилом. Постройкой руководил Жослен де Курно, я запомнила его благодаря громогласному басу, которым он отдавал команды. Этот человек с луженой глоткой был способен наорать даже на короля, но не от злости, а просто потому, что привык кричать. Он редко контролировал громкость голоса, поэтому его сторонились, ибо тот, кто по незадачливости своей оказывался рядом, мог оглохнуть и испугаться внезапного рыка де Курно.
За строительство взялись с энтузиазмом, потому что с продуктами дело обстояло совсем плохо. Мы ели один раз в день, остальное время поддерживая себя сушеными финиками и бананами. Под Рождество, когда мы молились под открытым небом (это были одни из самых моих любимых месс), на нас напали сарацины.
Это было подло, поскольку в тот день христиане готовились к празднику, молились, исповедовались, настраивались на торжественный лад. Это был прекрасный день: предзакатные лучи солнца окрашивали берег в оранжево-багряные тона. Из-за того, что земля, глина и каменные породы, формировавшие берега Ашмуна, имели красноватый оттенок, казалось, что это кровоточащая, светящаяся земля была разрезана клинком, и края раны – берега – полыхали от боли. И все же в этом цвете с отблесками золотистых лучей солнца была некая радостная торжественность, предчувствие священнодействия, самоотдача и жертвенная покорность земли человеку. Люди рвали землю на части, переделывали ее, подстраивали под себя, но всегда, во всем она оставалась чистой и невинной, словно агнец, безропотно идущий на заклание. Она знала нас, она любила нас, земля давала жизнь и радостно принимала обратно в свои объятья погибших сыновей. Недаром считается, что Бог сотворил человека из глины – с ней, прежде, чем с небом, мы связаны неразрывными нитями. Только после тела человеку была дарована бессмертная душа.
