Хотя донна могла понять Винченцо – он считал, что больше пригодится в лагере, и был, несомненно, прав. Когда становилось совсем невыносимо тяжко, он брал лютню, и тогда даже раненые прислушивались к музыке и голосу певца. Да и Николетте стало полегче: дело в том, что трое слуг, оставшиеся Анне в наследство от Висконти, умерло от цинги, четвертый погиб при атаке на лагерь, и Винченцо выполнял задания по хозяйству с тем же рвением, что и указания герцога. К тому же Анна с удовольствием отмечала про себя, что на фоне военных тягот и невзгод на ее глазах распускается прекрасный цветок трогательной и немного детской любви Николетты и Винченцо; они были так наивны в своих отношениях, что не раз вызывали усмешки донны и ухмылки Вильяма Уилфрида, с умилением наблюдавшего за молодыми людьми. Их отношения были так безупречно чисты, что ни донне, ни ее друзьям даже не приходило в голову шутить над Николеттой. Смотреть на то, как торжественно и отстраненно разговаривают эти двое, как держат друг друга на расстоянии, было удивительно и интересно. Лишь когда Винченцо пел, Николетта разрешала себе сесть ближе к нему. Девушка всегда была занята – она вышивала, читала под присмотром Катрин книги, училась писать. Винченцо тоже не сидел без дела, поэтому и встречались-то они только когда все собирались у костров по вечерам.
Если у меня когда-нибудь будет сын, я бы хотела, чтобы он был похож на Пакито. Какой же забавный этот мальчуган! Ласковый, как девочка! Сядет у моих ног, трется щекой о руки или коленку, как маленький щенок. Я в шутку треплю ему жесткие черные волосы и чешу за ухом, как маленькую комнатную собачку, и зову его Перрито-Пакито – «собачка Пакито», а он радуется, словно не замечая, что я дразню его. Рядом с ним я – то заботливая мать, то строгая госпожа, то сестренка-шалунья – ему под стать. Мы с удовольствием играем в эти игры, только Пакито иногда то ли нарочно, то ли просто случайно путает роли. Вот и получается: только я ласково примусь целовать его – так он меня называет госпожой, если строго выговариваю – он вдруг начинает беситься и играться со мной, а если играю с ним – он жмется и ласкается. Нам весело вместе. Пакито и Синтаксис подружились и играют каждый день, не разлучаясь ни на минуту: Синтаксис бегает за мальчишкой как собачка, если им дать волю, они разнесут лагерь прежде, чем сюда нагрянут сарацины.
Все смотрят на меня с удивлением, если мы с Пакито играем на людях. Еще бы! С их точки зрения взрослая женщина, весьма степенная и влиятельная, с визгом проносящаяся мимо, выглядит, по крайней мере, странно. Это мы с Пакито играем в салки. Если вода – я, то, делая вид, что чинно разгуливаю по лагерю, на самом деле где короткими перебежками, где быстрым шагом, догоняю шалуна и салю, а потом, с трудом сдерживая крик, мчусь туда, где мы будем у всех на глазах – там Пакито будет пытаться приблизиться ко мне, пока я, то появляясь, то исчезая среди толпы, буду скрываться от него. Но самое забавное – это наша игра в «Я помню». Этой игре меня в детстве научил папа, а я, от нечего делать, однажды сыграла в нее с Пакито. Ему понравилось, и мы с ним играли почти каждый день. Суть игры проста: например, берется кусок хлеба, двое рвут его на две части, и когда в руках у каждого остается по куску, каждый говорит: «Я помню». С этого момента, если один из игроков передает другому какой-нибудь предмет в руки, то тот должен произнести «я помню», если же он забывает сказать это, то первый участник выкрикивает «я помню!» и считается победителем. А теперь представьте, сколько предметов за день передавали мы с Пакито друг другу? Вот то-то и оно!
Было смешно, когда однажды я, забыв об утренней игре, сидя вечером в шатре у короля, среди рыцарей, попросила Пакито принести веер, потому что было очень душно. Он принес, выждал несколько секунд, а потом, забыв сдержать себя от радости, завопил:
– Я помню!
К нам повернулись разом все. Пакито и я замерли, словно двое нашкодивших школьников, застигнутых врасплох взрослыми.
А еще Пакито любит, когда я прошу его принести мне что-либо, надевать это на себя. Попрошу принести шаль – он завернется в нее и, сверкая своими черными глазками, будет важно вышагивать передо мной. Велю принести веер – подойдет, томно закатывая глаза и кокетливо стреляя взглядом, и делает это так потешно, что у меня язык не поворачивается отругать его, и я смеюсь, а вместе со мной и все остальные. Пакито знает мою слабость: я люблю испанский, едва только я начинаю злиться, как он начинает лопотать на милом, божественном языке, и сердце тает, а строгие слова застывают в горле. Дурачества Пакито, конечно, не всем по душе – есть те, кто смотрит на нас в этот момент с осуждением: мол, не пристало такой благодетельной и умной женщине скалить зубы и шалить, поощряя дерзость пажа.
