В зале стоял граф де ла Марш, и донна Анна задохнулась от радости, увидев лицо своего друга. Она радовалась, что он жив, что с ним все в порядке, это давало ей надежду на то, что Вильям Уилфрид, Жоффруа де Сержин и другие ее друзья тоже не погибли и находятся в плену. Вместе с тем, она заметила, как он постарел, как изменился. Даже его одежды были восточными и не шли ему, его облик, внушительный и благородный, померк. Анна с сожалением рассматривала его, пытаясь услышать, о чем они говорят. Но де ла Марш то говорил на арабском, то переходил на французский, из отрывков его фраз совершенно ничего нельзя было понять. Они говорили о деньгах и золоте, донна поняла, что речь идет о выкупе за крестоносцев, султан кивал головой и одобрительно поддакивал. Оба остались довольны разговором. Донна увидела, что де ла Марш собирается выходить, попробовала войти в зал, но стража не пустила ее. Боясь прогневать султана, она не стала кричать, но когда он впустил ее в зал, попросила догнать де ла Марша, вернуть его, разрешить ей поговорить с ним. Туран-шейх отказал. Это оставило неприятный осадок в душе донны Анны, но она не посмела показать это султану. И все же вечером она поплакала в подушку, всей душой желая оказаться рядом с де ла Маршем и друзьями.
Воспоминание о де ла Марше пробудило в ней мысли о герцоге, и снова и снова, в бессилии изменить прошлое, она кусала в ярости подушку, проклиная себя за холодность. Счастливые времена познавались лишь в сравнении. Голод в лагере был ужасным временем, но рядом с ней были друзья, был герцог, а сейчас она живет в роскоши и покое, не испытывая недостатка ни в чем, разве что в общении с теми, кого она успела полюбить за долгие месяцы крестового похода.
Разговор в курильне шел неторопливо. Анна рассказывала Туран-шейху про быт крестового похода. Но, заметив, как он внимательно слушает ее, смотрит на нее, чуть улыбаясь, смутилась.
– Я вам, должно быть, наскучила, мой быт в походе был нехитрым, за исключением попытки сжечь меня на костре. Вам неинтересно слушать про жизнь простой христианки.
– Амира, мне не важно, христианка ты или мусульманка. Вопрос не в вере в Бога, а в вере в человека. Ты спасла мне жизнь. Могла пройти мимо, но вмешалась. Лечила, зная, что я враг. Ты нашла в сердце сострадание для меня. В то время как твои спутники, не сомневаясь, убили бы, ты дарила пленнику улыбку и смотрела без злобы. Ты перевернула взгляд на христиан. Ты и ваш король. Вы не варвары, не враги. Возможно, сказанное мной граничит с безумием, но Аллах тебя благословил, сестра. Чистое сердце, открытое для всех. Это редкость в наше время.
– Мне странно слышать такие речи из ваших уст. Но я благодарю за добрые слова, хоть и не заслужила ничем вашей дружбы. Я лишь делала то, что умею, – просто сказала она. – Я лечила раненых. И вы были ранены. И для меня вы были равны рыцарям. Вы нуждались в моей помощи.
– А если бы я убил твоего друга? или подругу? не зная об этом, в пылу битвы?
Донна Анна прикрыла глаза, словно увиденная картина причинила боль. Помолчав, она твердо ответила:
– Я все равно перевязала бы ваши раны, – ее голубые глаза встретились с его испытывающим взглядом. – Я бы оказала помощь. Я не судья.
Он откинулся назад на подушки, курил кальян и наблюдал за ней. Она повернулась к окну и созерцала тени от листьев апельсиновых деревьев, трепещущих на ветру в саду. Ее профиль в мягком свете дня, казалось, излучал мягкое свечение. Выгоревшие на солнце ресницы и брови, светлые глаза. Часть ее северной крови теперь текла по его жилам, а его горячая кровь бежала по ее телу. Нежность вдруг сжала сердце.
– Ты скучаешь по дому? – спросил он.
Она кивнула. Сглотнула, слеза прокатилась по щеке.
– Вы не представляете себе, как скучаю, – сказала она шепотом, словно от волнения ей перехватило горло. – Но в то же время я страшусь возвращения. Это путешествие слишком сильно изменило меня. Должно быть, бесповоротно. И я боюсь, что навсегда потеряла ту, кем была прежде.
– Думаешь, ты стала хуже?
– Не лучше и не хуже. Другой. Время и люди накладывают на нас свой отпечаток. Кто знает… Возможно, живи я в другом мире… с другими людьми… Я была бы другой.
Она вдруг улыбнулась и отмахнулась от тоски, вившейся вокруг нее в клубах дыма от кальяна.
– Простите. Я говорю глупости.
– Ты говоришь правду. Говоришь то, что думаешь. Это редкость для женщины. Да и для мужчины тоже. Я смотрю на тебя, и мне иногда кажется… – он замолчал, подбирая слова для своих ощущений. Ее глаза внимательно смотрели на него. – Мне кажется, что расстояние между нами не измеряется в шагах, происхождении или вере. Мне кажется, ты от меня далеко, не важно, насколько я близко. Словно между нами расстояние, измеряемое временем.
– Вы очень чуткий человек, – она изящно наклонила голову. – У меня иногда тоже такое чувство…
Он видел, что тоска мучает ее. Что она погибнет в его роскошном дворце, потому что ее душа нуждается в действии. Наклонившись вперед, он взял ее за руку.
