Увидев донну, спускающуюся по парадной лестнице, все радостно приветствовали ее, и поднялся такой шум, что совершенно ничего нельзя было разобрать. Сотни голосов слились в один гул, и донна поняла, что напрасно потратила столько времени, впопыхах разглядывая подарки – у нее не было возможности ни с кем поговорить. Когда ее обняла какая-то дама, донна не сразу поняла, что это Маргарита де Бомон, настолько тесно и людно было. Вместе с четой де Бомон донна и ее друзья прошествовала к столу, ее посадили возле центра, где сидели король и королева, и по другую руку от короля донна заметила в удалении де Бове. Она знала, что он будет на празднике, поэтому не удивилась, только разочарованно покачала головой – неужели, вопреки ее желанию, никакие дела не смогли задержать де Бове в Париже?
Принц Филипп и принц Людовик приветствовали донну, и, заметив их, она подняла свой кубок, чтобы поприветствовать их в ответ. Маргарита де Бомон рассказывала ей о том, как они с мужем стараются спасти его имение, которое ему пришлось заложить по возвращении из похода, чтобы прокормить семью. У них было двое детей, которых она оставляла на сестру и мать, теперь еще прибавился ребенок, оставленный ей сошедшей с ума кузиной, да и Маргарита была снова беременна. Анна предложила им помощь: жить в имении герцога Бургундского. Маргарита радостно согласилась, но потом снова опечалилась:
– Все будет зависеть от того, согласится ли Жан. Он слишком раним в вопросах чести.
– Я поговорю с Жаном, – успокоила ее донна Анна. – Я найду способ убедить его.
В честь донны, короля, рыцарей, покрывших славой свои имена, произносили речи. Весь люд и бедняки веселились за пределами замка, на поле, где расставили грубые столы, куда слуги носили пищу, песни, хохот и музыка долетали иногда и до королевского сада. Здесь тоже танцевали и пели, но в иной манере, нежели простолюдины.
Многие подсаживались к друзьям, создавались новые очаги бесед и разговоров. Анна прохаживалась от одного стола к другому, присаживалась, вела беседы. Подойдя к королю, разговаривавшему со своим сыном Людовиком, она услышала, как король просил своего наследника:
– Дорогой сын, я прошу тебя любить народ своего королевства, потому что я скорее предпочел бы, чтобы явился из Шотландии шотландец и управлял народом королевства хорошо и по закону, нежели ты на виду у всех управлял плохо.
Принц Людовик внимательно слушал отца, а принц Филипп молча поцеловал ему руку.
– Неужели не нужно наказывать тех, кто осуждает монарха? – спросил Людовик-сын.
Отец посмотрел с любовью в светлые глаза своего наследника и улыбнулся:
– Нет, не нужно. Нужно убедить их в том, что они неправы. Ты должен доказывать это каждый день, поступая мудро и справедливо. Тогда ни у кого язык не повернется осудить тебя.
В это время подул прохладный ветерок, и донна поежилась. День был солнечным, но уже стали собираться предвечерние сумерки, в которых сильнее ощущалось дыхание осени, и когда дул ветер, становилось холодно. Она подозвала к себе Пакито и попросила принести ей теплую шаль, чтобы согреться. Мальчик умчался выполнять приказание своей любимой донны.
Между тем граф де ла Марш и Август хором произносили тост в честь донны и делали это так уморительно, что донна смеялась до слез. Матье де Марли, тем временем подговорив музыкантов, стал плясать перед донной танец-шутку, и внимание всех присутствующих сосредоточилось на молодом рыцаре, который выделывал такие па, что все поражались его ловкости.
Пакито, войдя в кабинет, бросился выбирать шаль, которая бы подошла к янтарному наряду донны. Остановив свой выбор на одной из них, он оглянулся вокруг в поисках еще чего-нибудь интересного и увидел шкатулку со сладостями. Он приоткрыл ее, вытащил оттуда кусочек и засунул его в рот. Шкатулка съехала вбок, и Пакито открыл следующую. Там лежали перчатки, и мальчик, вытерев руки, испачканные в сахарной пыльце, о свой камзол, взял их. Он подумал, что донне будет холодно вечером, и решил, что она, увидев перчатки, поблагодарит его за заботу, и почти почувствовал, как она нежно гладит его по кудрявым волосам и шепчет на испанском:
– Спасибо, Пакито…
Озорно оглядевшись по сторонам, Пакито натянул перчатки на руки, и такая волна аромата окутала его, что он пару раз чихнул. Затем, набросив на плечи шаль, мальчишка прошелся по комнате, поводя плечиками, как танцуют крестьянские девушки, и бросился бежать, предвкушая смех донны, когда она увидит его в перчатках и шали.
Матье де Марли шел уже по десятому кругу, подпрыгивая и ударяя себя бубном, словно цыганенок, а публика не желала отпускать его. Под аплодисменты публики и хохот, он принялся бить бубном о колени то приседая, то поднимаясь.
Донна держалась за живот, отмахиваясь от него, когда он подходил к ней и выпрашивал монетки, словно уличный артист. Вместе с тем она ежилась время от времени от ветерка и гадала, почему Пакито задерживается и не несет шаль. Слуги уже зажигали факелы, и праздник переходил в карнавал, когда в полутьме стерты лица и люди превращаются в тени, утопая в безумии музыки и ночи.
