После мессы в главной церкви Венсена, король и его свита отправились в городской сад, который плавно переходил в Венсенский лес. Король, одетый в камзол без рукавов, в рубахе, расшитой скромно, но со вкусом, золотом и жемчугом, с черным шарфом вокруг шеи и черной шапочке, с длинным белым пером, которые подчеркивали золото его аккуратных локонов, велел расстелить ковер, усадил вокруг себя своих рыцарей и, оперевшись спиной о дуб, возле которого сидел, стал принимать всех, кто обращался к нему с жалобой или делом, ожидая, что король их рассудит. Королевские суды такого плана, проходившие в садах, были для Людовика привычными, потому что летом и при хорошей погоде он предпочитал свежий воздух, перенося суды, праздники, приемы послов на улицу.
В то утро в Венсенском саду король разобрал несколько имущественных тяжб, и, несмотря на справедливый суд, многие остались недовольны. Одна старуха проследовала за королем до замка и, когда он поднимался по лестнице мимо нее, крикнула:
– Тебе ли быть королем Франции! Уж лучше бы было иметь другого короля, нежели ты; ведь ты король лишь доминиканцев и францисканцев, священников и клириков. Какая жалость, что ты король Франции, и чудо, что тебя до сих пор не вышвырнули из королевства.
Стража хотела побить ее и вытолкать вон, но король приказал, чтобы ее не трогали. Старуха продолжала:
– Тебя окружают только священники, и ты не слышишь своего народа! А эта распущенная женщина, что ты держишь возле себя, – старуха показала на донну Анну, что шла на расстоянии от короля и была крайне удивлена, что ее имени коснулась крестьянка, – эта чужестранка и ворожея, овладевшая мыслями всех твоих рыцарей, закрывает тебе глаза на нас. Ты слепой король!
Старуха кричала от злости, брызжа слюной, шамкая из-за того, что у нее не было передних зубов и клыки, оставшиеся у нее, торчали изо рта, делая ее похожей на ведьму.
Король внимательно выслушал ее, несмотря на то, что рыцари вокруг возмущались, особенно протестуя против оскорблений в адрес донны. Людовик посмотрел на донну Анну и встретился с ее спокойным взглядом. Анна так привыкла к тому, что ее присутствие при дворе угодно далеко не всем, что ругань старухи не тронула ее слишком глубоко.
Король улыбнулся и жестом подозвал ее. Анна приблизилась, и столько очарования было в ее облике и походке, что король невольно залюбовался ею. Донна была одета в праздничное платье из золотой парчи и шелка, украшенное янтарем и жемчугом. Волосы ее были заплетены в косы и убраны под белоснежную легкую накидку, открывавшую, вопреки нормам, лицо донны и ее шею. Вдоль висков спускались жемчужные подвески, прикрепленные к ободку, скреплявшему накидку на голове донны. Платье было подпоясано ремешками и шнурками разной длины, некоторые спускались до самого низа. Движения женщины были грациозными и величественными, она не шла, а плыла, словно ступни ее не касались ступеней лестницы. Донна встала рядом с королем, и тот, обернувшись к женщине, ответил:
– Конечно, мадам, вы говорите правду, я недостоин быть королем. И если бы Богу было угодно, чтобы им стал другой человек, а не я, он сумел бы лучше управлять королевством.
– Вы правы, мадам, – следуя примеру короля, сказала донна, – я обыкновенная грешница, возможно, я веду себя не так, как следовало, но кто из нас не без греха? Вы осуждаете меня, вы браните меня, но я благодарна вам за это. Если я поступаю дурно, я стараюсь исправиться. Но ради Бога, мадам, не говорите, что я чужестранка. Я родилась в Италии, но воспитывалась здесь и считаю Францию своей родиной.
Затем король отдал старухе несколько ливров, и так же поступила донна Анна. Затем донна низко поклонилась потерявшей дар речи старухе, потом так же низко королю, и отошла в сторону.
Жоффруа де Болье, исповедник короля, подошел к донне в тот момент, когда она возвращалась из зала в свои покои, чтобы выразить ей свое одобрение. Своей скромностью и смирением донна покорила, наконец, и его сердце тоже, до этого момента де Болье настороженно относился к присутствию донны в свите короля, опасаясь, что Людовик может нарушить супружескую верность. Но король смотрел на донну, как смотрит отец на послушное дитя – с отеческой любовью и гордостью, потому как она подавала пример многим дамам и фрейлинам королевы, которые вели себя вызывающе, одевались в откровенные по роскоши наряды и рассуждали о вещах, о которых не имели представления.
«Мудрости свойственно открывать глаза, глупости – рот», – не раз говорил король, возмущаясь тому вздору, что болтали женщины вокруг.
– Но вы сами просите некоторых из них говорить, – возражал де Болье.
– Донна Анна говорит мало, но каждый раз говорит хорошо. Она не болтает ни в моем присутствии, ни в кругу друзей. Пока рты остальных не закрываются, посмотрите, она молча внимает им, слушает, никогда не перебивает, она редко вступает в споры, но даже споря, она крайне сдержанна.
