Роберт Артуасский был примером распущенности и неповиновения, но мне казалось, что Людовик сам избаловал его. Он был вторым после короля сыном Бланки Кастильской, и мальчики росли в тесной дружбе, их связывали общие интересы. Людовик во всем потакал своему младшему брату, не замечая, что его горячая любовь только портит того. Роберт вырос тщеславным, распущенным, своевольным и непокорным. В этой экспедиции он только вносил сумятицу и раздоры в ряды крестоносцев и был помехой на пути к общему спокойствию. Редкий задира и любитель помахать мечом, он, в отсутствие возможности драки с неприятелем, стравливал между собой рыцарей и сам участвовал в поединках, которые были строго запрещены королем. Но для графа Артуасского, как он успел продемонстрировать на этом ужине, слово короля ничего не значило.
Когда султан предложил крестоносцам выгодный мир, в котором обещал отдать Иерусалим христианам и беспрепятственно пропустить войско в Палестину, бароны посоветовали королю принять это предложение. Действительно, в нем было все, чего хотели получить христиане, придя в Египет, и мы уже тешили себя надеждой, что седьмой крестовый поход на этом и завершится.
Но тщеславие графа Артуасского, выступившего с гневной речью, воспрепятствовало заключению мира. Он кричал, что принимать подачку от мусульман постыдно и грешно, что они должны сами честно и с мечом в руках отвоевать все, за чем пришли сюда, иначе им не будет славы, а лишь позор. Многие из тех рыцарей, что намеревались хорошенько поживиться на Востоке, испугавшись, что из-за договора они вернутся домой без богатой добычи, поддержали Роберта. Они так яро выступали против, что Людовик прислушался к ним и отклонил предложение мирного договора.
Клементина подошла ко мне, пока я сидела перед зеркалом и надевала на шею украшение. Оно было необычным и незнакомым, но меня это не смущало. Я провела рукой по целой россыпи маленьких и больших зеленых камней и тонкой золотой нити, почти невидимой, что соединяла их. Мой взгляд остановился на лице Клементины, и я увидела, что она зла на меня. Девушка подняла руку, в которой сжимала нож для фруктов, и, схватив меня одной рукой за плечо, вонзила кинжал прямо рядом с левой ключицей, так что я даже почувствовала, как клинок задел кость. Боль была такой дикой и внезапной, что я закричала, подскочив на кровати, и проснулась от собственного крика и движения.
В комнату ворвалась босая и перепуганная Катя, и пока она меня успокаивала, Николетта зажгла свечи и приготовила успокаивающий напиток. У меня была настоящая истерика, наверно, впервые в жизни меня так трясло. Дрожало все: руки, подбородок, в ногах была жуткая слабость, я захлебывалась от судорожных всхлипов. Они заставили меня выпить какую-то травяную дрянь, и я стала потихоньку затихать. Отправив Николетту спать, Катя осталась со мной.
– Но ведь это был только сон, только кошмар, – тихо говорила Катя. Она для меня в тот момент была сестрой и матерью, и я прижалась к ней, крепко обнимая за теплую талию, положив голову ей на колени.
– Я больше не могу, больше не могу… Я устала притворяться, я хочу домой, хочу уйти отсюда…
– Тебе нужно развестись с Висконти, и мы сразу же уедем в Италию.
– Как? Ты же видишь, прошло уже больше месяца, а Герцог так и не вернулся за нами. Что если он никогда не вернется? Что если его корабль затонул, и он погиб? Мы останемся навсегда здесь, пойманные в этот век, как в ловушку, навсегда обреченные играть эти роли. Я устала, Катя, я больше не могу. Я боюсь Висконти, меня тошнит от Анвуайе, я схожу с ума от этой жары, меня все раздражает, и я хочу кричать от отчаяния!
– Тихо, тихо, – гладя мои мокрые волосы, говорила Катя. – Все будет хорошо, вот увидишь, очень скоро Герцог приедет за нами. Я уверена, они просто задержались, они обязательно будут здесь. Мы завтра же пойдем к отцу Джакомо и вместе с ним отправимся к королю, он хорошо к тебе относится и наверняка поможет уговорить архиепископа де Бове. Ложись спать, вот так, я накрою тебя, все будет хорошо, спи.
