Послезавтра полностью

— Убили моего отца, а не вашего, — строптиво произнес Осборн, глядя на него в упор. Ни извинений, ни обещаний на будущее. Он злился на Маквея, считая, что его использовали, как приманку, чтобы взять Веру, и еще больше за то, как обращались с ней полицейские. Встреча с Верой — ее голос, прикосновения — все это убедило Осборна в ее полной невиновности, отмело все подозрения в ее причастности к преступной группе. Теперь самым нестерпимым для него были положение Веры: Шолл и Маквей были в равной мере виноваты в том, что такие подозрения вообще могли возникнуть.

— Ночь, вполне вероятно, будет очень долгой, доктор, с массой непредсказуемых событий.

Спрятав револьвер в кобуру, Маквей подхватил с сиденья рацию и включил ее.

— Реммер?

— Я здесь, Маквей.

Голос Реммера прозвучал очень резко и громко.

— Все на связи?

— Да.

— Предупреди ребят, что мы пока не знаем, чего ждать, так что пусть будут поосторожнее.

Они услышали, как Реммер говорит по-немецки с полицейскими. Маквей с громким щелчком открыл бардачок и достал маленький пистолет, который был у Осборна во время его злополучной прогулки по Тиргартену. Маквей протянул ему пистолет.

— Выключите фары и заприте двери.

Бросив на него выразительный взгляд, Маквей вылез из машины. Внутрь ворвался клуб холодного воздуха, и дверца захлопнулась. Маквей ушел. В зеркальце заднего вида Осборн увидел, как он дошел до угла и расстегнул пиджак. Потом зашел за угол — и исчез из виду. Улица опустела.

С другой стороны к отелю «Борггреве» примыкала узкая улочка. В дальнем ее конце начинался большой квартал многоквартирных домов. Вести наблюдение оттуда было поручено инспекторам Келлерманну и Зайденбергу. Келлерманн стоял в тени контейнера для мусора и смотрел в бинокль на второе слева окно четвертого этажа. Он видел, что в комнате горит лампа, и это было все, о чем он мог сказать точно.

В наушниках прозвучал голос Литтбарского:

— Келлерманн, мы входим внутрь. Что-нибудь заметил?

— Ничего.

Келлерманн тихо отвечал в микрофон, прикрепленный к лацкану пиджака. Он взглянул на крупную фигуру Зайденберга около большого дуба дальше по улочке. Тот вел наблюдение за дверью черного хода отеля.

— У меня тоже ничего, — отозвался он.

Салеттл остановился в дверях большой спальни на втором этаже дома по Гаупт-штрассе, наблюдая за Эриком и Эдвардом, игриво помогающими друг другу завязать галстуки. Не будь они братьями-близнецами, подумал он, была бы образцовая гомосексуальная пара.

— Как самочувствие? — спросил он.

— Отличное, — отозвался Эрик, быстро к нему повернувшись.

— У меня тоже, — сказал Эдвард.

Салеттл на минуту задержался, потом вышел.

Спустившись по лестнице, он пересек коридор с резными дубовыми панелями и вошел в уютный кабинет с такой же отделкой. Шолл, в официальном костюме с белым галстуком, очень представительный, стоял перед камином с рюмкой коньяка в руке. Юта Баур в одном из своих знаменитых черных платьев устроилась в кресле позади него и курила турецкую сигарету с длинным мундштуком.

— Фон Хольден у Либаргера, — сказал Салеттл.

— Знаю, — ответил Шолл.

— Очень неудачно, что полицейский вздумал привлечь кардинала...

— Вам не следует волноваться ни о чем, кроме Эрика с Эдвардом и мистера Либаргера, — отрезал Шолл с ледяной улыбкой. — Эта ночь наша, дорогой доктор. Это ночь для всех нас, — внезапно он обернулся к ним, — не только ныне живущих, но и тех, кто уже мертв, но мужественно, самоотверженно и мудро подготовил начало. Эта ночь и для них. Для них мы познаем будущее, подходим к нему все ближе. — Глаза Шолла остановились на Салеттле. — И никто и ничто, дорогой доктор, — тихо закончил он, — не отберет у нас эту ночь.

— Я хотел бы получить ключ от комнаты четыреста двенадцать, — сказал по-немецки Реммер женщине с тускло-серыми волосами, сидевшей за конторкой. У нее были очки с толстыми стеклами, на плечи накинута коричневатая шаль.

— Этот номер занят, — изумленным тоном ответила она, потом покосилась на Маквея, стоявшего позади Реммера, слева от лифта.

— Ваша фамилия?

— С чего это я буду вам отвечать? Кто вы? Какое вы имеете право?

— Мы из полиции. — И Реммер показал удостоверение сотрудника берлинской полиции.

— Меня зовут Анна Шубарт, — быстро ответила женщина. — Что вы хотите?

Маквей и Нобл остановились посередине вестибюля, на полпути между парадным входом и лестничной площадкой, застеленной вытертым ковром цвета бургундского вина. Тесный вестибюль был выкрашен в горчичный цвет. У конторки стояла бархатная кушетка, два вытертых и непарных стула были придвинуты к камину, в котором тлел огонь. На одном из стульев дремал старик, опустив на колени развернутую газету.

— Лестница из вестибюля ведет на последний этаж?

— Да.

— Кроме лестницы и лифта, других путей наверх нет?

— Нет.

— Пожилой господин у камина — постоялец?

— Мой отец. Что происходит?..

— Вы живете в этом здании?

Анна Шубарт кивком указала на закрытую дверь у себя за спиной.

— Будите отца и уходите оба к себе. Я скажу, когда можно будет вернуться.