У Ричмена в глазах вспыхнул азартный огонек — судя по всему, эта тема его чрезвычайно интересовала.
— Если предположить, что подобная технология возможна, берем человека, замораживаем его до абсолютного нуля, оперируем, потом отмораживаем. И все чисто, никаких шрамов. Между атомами устанавливается химическая связь на электронном уровне. Получается некий идеальный, то есть несуществующий шов. Ткани соединяет как бы сама природа.
— Вы считаете, кто-то занимается такими делами? — тихо спросил Маквей.
Нет, это невозможно, — вмешался в разговор Майклс.
— Почему?
— Существует закон Хайзенберга. Вы позволите, доктор Ричмен? — Тот кивнул, и Майклс, ободренный, обернулся к американцу. Почему-то молодому врачу очень хотелось показать детективу, что в своей профессии он, Майклс, тоже кое-чего стоит. — Это закон квантовой механики, согласно которому невозможно с абсолютной точностью измерить одновременно сразу два параметра квантовой субстанции — скажем, атома или молекулы. По очереди — ради Бога, но не синхронно. Допустим, если вы замеряете скорость и направление движения атома, то при этом не можете определить точку его нахождения в данный момент.
— А при абсолютном нуле? — спросил Маквей, давая возможность молодому человеку полностью проявить себя.
— Безусловно. Ведь тогда атомы неподвижны.
— Понимаете, детектив, — объяснял Ричмен, — ученым удавалось достичь температур, превышающих абсолютный нуль на одну миллионную градуса, но чистый нуль — величина теоретическая. Достичь ее невозможно.
— Я не спрашивал, возможно ли это. Я спрашиваю, занимается ли этим кто-то? — резко перебил его Маквей. Ему надоели теоретические рассуждения, хотелось фактов. Он смотрел Ричмену прямо в глаза.
Таким своего американского коллегу комиссар Нобл видел впервые и подумал, что Маквею репутация матерого волка досталась не случайно.
— Детектив, мы пока установили лишь, что заморозке подвергалось одно тело и одна голова, — сказал Ричмен. — Из остальных трупов металлический предмет обнаружен только в одном, но и тот еще не обследован. После анализа, возможно, наш разговор примет более предметный характер.
— А что вам подсказывает чутье?
— Только не для протокола, ладно? Я думаю, мы имеем дело с безуспешными экспериментами в области криохирургии.
— То есть соединение головы с туловищем?
Ричмен кивнул.
Нобл посмотрел на Маквея.
— Кто-то пытается соорудить современного Франкенштейна?
— Франкенштейна собирали из трупов, — заметил Майклс.
— Что вы хотите этим сказать?! — Комиссар вскочил, чуть не опрокинув сосуд, в котором плавало расширенное сердце профессионального футболиста. Подхватив склянку, Нобл воззрился на врачей. — Их что, живыми заморозили?!
— Похоже на то.
— А как же следы отравления цианидом? — спросил Маквей.
Ричмен пожал плечами.
— Возможно, частичное отравление или специфика обработки. Кто его знает.
Нобл взглянул на Маквея и сказал:
— Большое спасибо, доктор Ричмен. Не будем больше отнимать у вас время.
— Секунду, Айан. — Маквей наклонился к Ричмену. — Еще один вопрос. Когда мы нашли в мусорном баке голову, она уже оттаивала. Скажите, состояние оттаявших тканей зависит от того, как давно они были заморожены?
— Не понимаю вас, — нахмурился Ричмен.
Маквей придвинулся еще ближе.
— Установить личность нашего клиента чертовски трудно. Вот я и подумал, а что, если мы не там ищем. Вдруг этот человек пропал не несколько дней, даже не несколько недель назад, а давно, очень давно? Такое возможно?
— Вопрос гипотетический, и я отвечу на него так же. Если кому-то в самом деле удалось выйти на абсолютный нуль, молекулярный мир сохраняется в полной неприкосновенности. При оттаивании будет невозможно определить, сколько прошло времени — неделя, сто лет или тысячелетие.
— Думаю, вашему отделу по розыску пропавших без вести придется попотеть, — сказал Маквей комиссару Ноблу.
— Ваша правда.
Зазвонивший телефон отвлек Маквея от размышлений об утренних событиях.
— Маквей, золотце мое!
— Послушай, Бенни, уймись мне не до трепа.
— Сказано — сделано.
— Что «сказано — сделано»?
— Я выяснил то, о чем ты просил. Запрос из Вашингтона по поводу Альберта Мерримэна поступил шестого октября, в четверг, в 11.37.
— То есть в 16.37 по парижскому времени...
— Тебе видней.
— Они просили только досье и больше ничего?
— Да.
— Ты понимаешь, Бенни, французы только утром в пятницу восстановили отпечаток пальца. Отпечаток — и больше ничего. А в вашингтонском отделении Интерпола за пятнадцать часов до этого уже интересовались Альбертом Мерримэном.
— Да, похоже, в Интерполе нечисто. То ли секретное расследование, то ли утечка. Я знаю одно: виноват всегда стрелочник, то есть следователь.
— Бенни...
— Что, золотце?
— Спасибо.
Секретное расследование, утечка. Маквея тошнило от этих слов. В Интерполе явно происходило что-то непонятное, а Лебрюн об этом не догадывался. Придется его проинформировать, хоть ему вряд ли это понравится. Но когда Маквей дозвонился до Лебрюна, тот не дал ему и рта раскрыть.
