— Друг мой, — взволнованно выпалил инспектор, едва взяв трубку. — Я как раз собирался вам звонить. У нас дела принимают сложный оборот. Три часа назад Альберта Мерримэна выловили из Сены. Он весь дырявый, как голландский сыр. Автомобиль, которым он пользовался, обнаружен в 90 километрах выше по течению, недалеко от Парижа. В салоне повсюду пальчики нашего американского доктора.
Через час Маквей уже ехал на такси в аэропорт Гетуик. Пусть Нобл и его коллеги из Скотленд-Ярда пока роются в картотеке пропавших без вести и ищут человека, перенесшего имплантацию стальной пластинки в черепную коробку. Одновременно началась тайная проверка всех больниц и медицинских факультетов Южной Англии. Требовалось установить, кто ведет эксперименты с криохирургией. Маквей хотел было обратиться с аналогичной просьбой в лионскую штаб-квартиру Интерпола, чтобы такую проверку произвели по всей Европе, но история с досье Мерримэна заставила его отказаться от этой идеи. Если в Интерполе нечисто, лучше держать секреты при себе. Маквей терпеть не мог, когда с ним играли в кошки-мышки. Как правило, аппаратные интриги, хоть они мешали работать, действовали на нервы и заставляли терять время, были достаточно безобидны, но в данном случае все могло оказаться куда серьезней. Пусть уж Нобл сначала сделает, что сумеет, а там видно будет.
И еще Маквея очень угнетало то, как плохо он, оказывается, разбирается в людях. Осборн-то наврал не только по поводу грязи на кроссовках.
С виду он казался вполне симпатичным, образованным парнем, по уши влюбившимся в чужую, любовницу. Ничего криминального. Но каким-то образом этот симпатяга был связан с двумя жестокими убийствами.
И еще одно соображение не давало детективу покоя. Доктор Ричмен говорил, что кто-то явно пытается заниматься экспериментами в области микрохирургии, безуспешно пробует соединять голову и туловище. А ведь Пол Осборн — хирург-ортопед, специализирующийся на костных операциях. Уж он наверняка в таких делах разбирается.
Маквей с самого начала считал, что все убийства — дело рук одного человека. А что, если он уже выходил на этого человека, но упустил его?
Осборн проснулся и никак не мог понять, где находится. Потом вдруг увидел склонившееся над ним лицо Веры. Она сидела рядом, на постели, в черных слаксах и просторном свитере того же цвета. От этого ее кожа казалась белой и прозрачной, как тонкий фарфор.
— У тебя был жар, — сказала она, вытирая ему пот со лба. — По-моему, мне удалось его сбить.
В ее темных глазах мелькнула искорка — точь-в-точь как во время их первой встречи. Осборн с изумлением подумал, что это случилось всего девять дней назад.
— Долго я спал? — слабым голосом спросил он.
— Нет. Часа четыре.
Он хотел сесть, но в бедре так стрельнуло, что пришлось откинуться на подушку.
— Если б ты позволил отвезти тебя в больницу...
Пол смотрел в потолок. Он и не помнил, когда запретил ей везти его в госпиталь. Наверное, в бреду, когда проболтался и о Канараке, и о Пакаре, и об отце.
Вера положила компресс в тазик и отошла к окну какой-то странной клинообразной формы.
Осборн с удивлением осмотрелся. Это была совсем другая комната: справа дверь, слева еще одна — в маленькую ванную, стены к потолку сужаются. Похоже на мансарду.
— Мы на чердаке под самой крышей. Тут потайная квартирка, о которой мало кто знает. Ее оборудовали участники Сопротивления в сороковом году.
Вера снова села на кровать и придвинула поднос, на котором стояла тарелка с горячим бульоном.
— Тебе нужно поесть.
Осборн молча смотрел на нее.
— Приходила полиция, — пояснила она. — Поэтому я решила тебя переселить.
— Ты перетащила меня сама?
— Филипп помог. Это швейцар, он мой друг.
— Значит, они нашли Канарака.
Вера кивнула.
— И машину тоже. Я тебе говорила, что они придут. И через час после того, как ты уснул, явились полицейские. Хотели войти, но я сказала, что убегаю, и мы разговаривали в прихожей.
Осборн вздохнул и отвел взгляд.
Вера взяла ложку.
— Тебя покормить?
— На это у меня сил хватит, — усмехнулся он.
Взял ложку, начал есть. Больше всего ему понравилось, что бульон соленый. Он очистил тарелку в два счета, не останавливаясь, вытер губы салфеткой и снова лег.
— Я не в той форме, чтобы бегать от полиции.
— Это уж точно.
— Из-за меня у тебя будут неприятности.
— Ты убил Анри Канарака?
— Нет.
— Тогда почему у меня должны быть неприятности? — Вера встала и взяла со стола поднос. — Тебе нужно отдохнуть. Попозже я сменю тебе повязку.
— Дело не только в полиции.
— Что ты имеешь в виду?
— А как ты объяснишь все это своему... французику. Вера ловко вскинула поднос на плечо, как заправская официантка.
— А французика на сцене больше нет.
— Правда? — поразился Осборн.
— Правда, — чуть улыбнулась она.
— И с каких пор?
— С тех самых, как я тебя встретила. А теперь спи. Вернусь через два часа.
Она вышла, закрыв дверь, и Осборн остался один. Никогда в жизни он не испытывал такой усталости. Он взглянул на часы. Без двадцати пяти восемь. Вечер субботы. Время, когда весь Париж расслабляется и веселится.
