То ли чувство опасности, то ли злость, а может, и то и другое заставило Катю собраться.
Она огляделась.
Высокий потолок, старые, даже древние каменные стены крупной кладкой, всюду пыль и запустение давно брошенного жилища. Единственное слабое освещение – лентой струящееся над головами сине-зеленое свечение, словно северное сияние. Крепость? Интересно, в какой части света. Судя по запаху пыли и сырости, отсутствию окон – это подвал.
Она совершенно не помнила, как она здесь оказалась. Глаза Антона, уплывающие в темноту, боль и удушье, словно ее затягивает пылесос.
Голос снова злобно зашипел:
– Оставьте нас…
Шкода и Афросий быстренько ретировались, оставив зеркальце на пыльном полу. Громила подхватил Антона, как нашкодившего школьника, выкинул его в темный проход. Тот жалобно пискнул, но подчинился.
Поверхность зеркала помутнела.
Из него потекли, булькая и чавкая, тугие жирные струи черного маслянистого вещества, медленно растекаясь по полу. Катя инстинктивно подобрала под себя ноги и передвинулась в дальний угол зала. Маслянистая жидкость, похожая на Нараат, начала приобретать форму, поднимаясь, собираясь в более толстые струи, переплетаясь змеями и связываясь в плотные узлы, пока не стала красивой молодой женщиной с черными как смоль глазами, бледной русалочьей кожей, простоволосой[11], в большом платке, спадающем с ее плеч. И хоть собрана она была из этой маслянистой жижи, сама казалась легкой, полупрозрачной, как призрак, покрытый тонким облаком черного морока.
– Катя, – заговорила она все тем же старушечьим голосом. При каждом движении облако черного морока вокруг нее вздрагивало маревом, делая призрачную фигуру еще более нереальной. – Я не хочу причинять тебе и твоим друзьям…
– Они-то здесь при чем? – воскликнула Катя, но ведьма продолжала:
– …вред, но вы мне не оставляете выбора: мне нужен Велесов посох, и я знаю, что последней, кто им владел, была Мирослава.
– Моя мама?
– Твоя мама… Да.
– Этого не может быть… А зачем вам вообще посох?
– О, это длинная и неинтересная для тебя история, может, Могиня тебе ее когда-нибудь расскажет.
– При чем здесь она? Вы ее знаете? Призрачная фигура колыхнулась:
– Знаю, как же не знать! Но хватит об этом.
– Нет, не хватит! Я хочу знать, за что вы меня преследуете, что это за посох такой, ради которого вы бросаете в прошлое этих головорезов!!! – она подозрительно прищурилась и добавила шепотом: – Кстати, а почему вы сами здесь в таком… странном обличии?
– ДА ВСЕ ИЗ-ЗА ЭТОЙ СТЕРВЫ МОГИНИ! – черная тень сорвалась и обрушилась с чавканьем на пол, забрызгав стены и Катю с головы до ног. Та брезгливо отерла лицо краем рукава.
Маслянистая жижа стала снова формироваться в человеческую фигуру:
– Это из-за нее я стала такой, из-за нее прозябаю в теле дряхлой старухи в чужом мире, где я – посмешище! – голос немного успокоился. – Она всегда мне завидовала, всегда пыталась от меня избавиться. Тесно нам с ней было в одном мире. Вот и выбросила она меня из моего настоящего в чужое, – Ирмина погрозила Кате пальцем. – Но ты мне сейчас все-е расскажешь и покажешь, и я верну себе свое настоящее! По залу начал распространяться неприятный, удушающий запах. Катя резко закашлялась. От едкого дыма слезились глаза, перехватывало дыхание, стало подташнивать.
– Покажешь, – повторяла красавица старушечьим голосом, – покажешь.
Катя схватилась за горло, натянула на подбородок воротник рубахи, закрывая себе нос и рот от едкого противного запаха, который проникал всюду. Голова закружилась. Перед глазами поплыли серо-бурые круги, переплетаясь в зеленоватое пламя.
Сделав один большой вдох, подавляя чувство дурноты и потери контроля над собой, Катя поняла, что теряет сознание.
За сотни километров от этого места, в глухой сибирской тайге, в трех днях пути от городка на реке Тавда, встрепенулась старая ведунья. По лицу ее, изборожденному морщинами, пробежало волной удивление и тревога. Бросив корзину с заботливо собранными травами, она повернулась на запад, вглядываясь в темноту сквозь лесную чащу. Коротко крикнула сова над ее головой. Ведунья медленно кивнула.
– Ирмина? Здесь?
Взмахнув руками, словно птица, она растаяла в сумеречном мраке, оставив на траве плетеное лукошко. И уже в следующий миг Могиня появилась на крыльце своего дома, растрепанная, встревоженная.
Дочь Ефросинья вышла ей навстречу – на плече полотенце, в руках ковш с водой, видать, стряпать собралась:
– Мам, ты чего?
– Ярослава где?
– Да вон, как ты ушла, всё по хозяйству: котлы перечистила, двор вымела, сорную траву повыдирала, воды наносила, все перестирала на неделю вперед, в доме вымела…
Могиня заглянула через ее плечо: Ярушка с Катей сидели на низкой скамеечке, чистили большой чугунный котел. Ведунья зачерпнула воды из ковшика да и брызнула на внучку водой:
– Пусть вода волшбу смоет!
И на месте молчаливо ссутулившихся за работой девочек оказались два нахохленных воробья. Ефросинья ахнула:
– А я все нарадоваться не могла!
– А вот и зря, – ведунья задумчиво перевела взгляд на реку. – Ох, Ярослава, ох и натворила ты делов.
