У него совершенно великий склад ума. Его ум остёр, проницателен и, превыше всего, мудр, по крайней мере, мне так представляется. Если вы можете представить себе личность, прямо противоположную тому, что мог бы вообразить самый яростный антисталинист в мире, тогда вы можете представить себе этого человека.
Условия, которые, как я знаю, существуют здесь, и его личность так же далеки друг от друга, как полюса. Объяснение, конечно, можно найти в том факте, что люди будут делать ради религии или своего идеала вещи, которые они никогда не совершили бы в противном случае. Именно мировой фанатизм принёс величайшие жестокости.
В нашем разговоре было несколько забавных побочных моментов. В ходе нашей беседы я объяснил, что всегда давал понять членам Советского правительства, что я капиталист, – это для того, чтобы не было никакого непонимания моей точки зрения. "Да", – сказал он, смеясь, – "мы знаем, что вы капиталист, в этом нет никакого сомнения". Затем я откровенно объяснил свою точку зрения – что лично я, как и многие другие капиталисты или, скорее, индивидуалисты, в Соединённых Штатах сочувственно отношусь к тому, что они пытаются сделать.
Мы также хотели бы иметь более справедливое распределение богатства, но мы делали это лучше в Соединённых Штатах, чем они делали это в России. Мы крепко держались за лучшее и пытались устранить худшее в процессе эволюции. Мы делали лучшую работу для простого человека, чем они. Мы держались за те свободы, которые лелеяли, и в то же время, пытались добиться большего распределения богатства и большего равенства возможностей, экономических и социальных, для обездоленных.
"Как вы думаете, сколько из всего имущества миссис Дэйвис достанется государству, а сколько – её детям и наследникам?" – спросил я, чтобы проиллюстрировать порядок распределения богатства. Он проявил интерес. Я сказал: "Более восьмидесяти процентов будет передано федеральному правительству и правительству штата, и менее одной пятой ее собственности будет передано её детям. В моём случае более пятидесяти процентов достанется государству и менее пятидесяти процентов – моим детям".
Я спросил его: "Как Вы полагаете, сколько я плачу правительству только подоходным налогом каждый год, даже включая моё жалованье как государственного служащего – более шестидесяти процентов. В то время, как миссис Дэйвис платит более семидесяти двух процентов".
Это, очевидно, удивило господина Сталина, потому что он посмотрел на Молотова с улыбкой, и Молотов кивнул.
Конечно, я пишу это с уверенностью, что никто из Вас не раскроет этого сейчас. Но я подумал, что это будет интересно и ценно для Вас в последующие долгие годы. Потому что это честная и объективная картина человека и условий, в которых я с ним познакомился.
Почему он сделал это исключение в случае нынешнего американского посла? Как из того, что он сказал, так и из того, что он оставил невысказанным, я заключаю примерно следующее. Прежде всего, это правительство имеет добрые чувства к Соединённым Штатам. Кроме того, русский народ испытывает добрые и дружеские чувства к американскому народу.
В принципе, у нас нет ничего, что они могли бы взять, и у них нет ничего, что мы хотели бы взять, и ощущение такое, что просто невозможно, чтобы когда-либо было вооруженное столкновение между двумя странами.
Судя по тому, что они говорят, они были очень впечатлены характером моей работы и моим отношением к ней. Сталин спросил меня о моём впечатлении от их промышленного развития. Я рассказал ему. Он сказал, что я, вероятно, знаю о них больше, чем любой иностранец и, вероятно, столько же, сколько любой в Советском Союзе, потому что я охватил их всесторонне и совсем недавно.
Очевидно, мой интерес и работа произвели на них большое впечатление. Прилагаю копию речи наркома иностранных дел Литвинова в Спиридоновке (в Доме приёмов) на обеде, который правительство давало в нашу честь на днях вечером по случаю нашего отъезда. Это проливает свет и на эту сторону. Это было откровенно и, хотя лестно, я уверен, он имел в виду то, что сказал.
С другой стороны, я думаю, что они были впечатлены объективностью моей точки зрения и усилиями, которые я приложил, чтобы получить факты и основать свои выводы на личном знании.
Из того, что они сказали, они были впечатлены моей честностью, как они это называют, потому что, конечно, я был почти жёстко откровенен в своих беседах с ними, наедине, в критике их системы в отличие от нашей, как в политической мысли, так и в методах.
