— Ты путаешь чего-то, — усомнился Разгуляев и, пихнув ей под бок сена, тронул лошадь. — Откуда у одинокой бабы паяльная лампа? Ты, наверно, никогда ее не видела и не знаешь.
— Знаю, видела. Под кроватью у ей стоит.
— Да откуда?
— А слесарь-то к ей был повадивши, осенью-то? Шабунинский-то?
— А-а… Не знал. — Он потаскал из-под себя сена еще и кинул ей на ноги.
«Какой хороший этот Иван, хоть и матюжник да и пьет», — подумала бабка Нюша. Она пощупала мясо в мешке и, не в силах сдержать любопытство, спросила:
— Всего поросенка-то везешь аль не всего?
— Всего.
— Велик ли весь-то?
— Пудов на восемь-десять.
— Много выручишь, коли так…
— Да, думаю, рублей двести пятьдесят, не мене.
— Это в новых эстолько?
— В новых, в каких же…
Бабка Нюша подумала. Потом глаза ее засветились усмешкой, и она захотела пошутить с Иваном.
— Иван, — улыбнулась она беззвучно и заглянула на его сиреневый нос, — так ведь ты все деньги-то и пропьешь. В городе-то.
Он повернул к ней свое длинное, как у лошади, лицо и показал в улыбке щербину зубов:
— Не, бабка Нюша, всех сразу не пропить. Не-е… А на спор могу, ты знаешь меня! — похвастал он и, лихо сдвинув шапку с затылка на глаза, хлестнул лошадь. — На спор аль с приятелем — могу!
«Могу… Хвастун». — Она улыбнулась про себя. Она вспомнила, как он гулял «в парнях» и был такой же хвастун и форсила. Все ходил в кепке на одно ухо, увешав ее женскими брошками. «Могу… Овдотья те даст, вот и будет тогда «могу»!»
У бригадира две дочки учились в большом городе, куда одна дорога стоила чуть не пятнадцать рублей.
— Иван, — спросила опять бабка Нюша, — а много на дочек-то идет?
— Ой не говори! — откликнулся тот. — Мало ли им надо! Были бы парни — другое дело. Купил бы им по костюмишку да на ноги чего-нибудь поздоровей — и все. А тут: платьица-кофточки, тапочки-шляпочки, чулочки-носочки, резиночки… — Разгуляев сказал в рифму такое словцо, что бабка Нюша засмеялась и, хватив морозного воздуха, закашлялась. Иван же, довольный собой, высморкался на свежий снег, что шуршал и посвистывал о розвальни у самых его колен.
В город въехали на рассвете. Заря, не успев разгореться, затянулась облачностью. Пошел снежок, редкий, крупный. Мороз заметно поослаб.
— Ну, ты давай шпарь в свой собес, а я начну! — сказал бодро Разгуляев, остановив лошадь у рынка.
Бабка Нюша отсидела ноги. Она долго кряхтела и охала, а потом пошла к большим двухэтажным домам, куда указал ей бригадир.
Райсобес был во втором этаже деревянного здания, выкрашенного не то в зеленый, не то в желтый цвет.
Она в последний раз уточнила у прохожего, собес ли это, и поднялась по оббитым ступеням на второй этаж. Сердце ее захолонуло, когда она подошла к двери. «Только бы не узнали, что мыла полы в церкви», — думала она. Бабка Нюша перекрестилась и приоткрыла дверь. В щелку она увидела человека в очках, стену с портретом и пустой стол, на котором стояло что-то черное. В комнате пахло бумагой, клеем и дровами, что были воткнуты за круглую печку у самой двери. Освоившись, она приоткрыла дверь побольше и стала опять наблюдать. Но в это время мужчина поднял голову и посмотрел на дверь.
— Здравствуйте, — сказала бабка Нюша, сунув в комнату уже всю голову. Она увидела еще один стол, а за ним женщину в зеленой вязаной кофте.
— Здравствуй, бабушка, — сказал мужчина. — Заходи, заходи, а то комнату выстудишь. С чем пришла?
— Да мне бы пенсию, — ответила бабка Нюша, входя и пристраивая в углу свой узелок.
— Первый раз?
— Впервые…
— Вы откуда? — вмешалась женщина.
— Из Завалихи, Шабунинского сельсовету…
— Стаж по найму есть?
«По найму… Знает! Про церковь знает. Нанималась полы-те мыть — это вот по найму и есь…» — подумала бабка Нюша, и в глазах у нее потемнело.
— Не понимаете? Ну на спичечной фабрике, на льнозаводе или на железной дороге работали?
— Нет. Я в колхозе…
— Всю жизнь?
— Всю-у…
— Ну так вот: вы в свой колхоз и должны обратиться.
— А у меня бумажка…
— Зачем нам ваши бумажки? У нас своих хватает!
В груди у бабки Нюши что-то оборвалось и упало. Она даже слышала, что упало. Глаза заело, как дымом, и неудержимо покатились слезы. Она повернулась и тихонько пошла к двери.
— Бабушка! — окликнул мужчина. «Пожалел, — подумала она. — Даст пенсию-то…»
— Бабушка, мешочек-то свой забыли.
На площадке лестницы она заплакала, сморкаясь в подол. Потом вспомнила, что Рябчиха велела постращать, если откажут в пенсии, открыла дверь и выпустила свой последний козырь:
— А коль не даете, так я жаловаться буду. Вот!
Женщина в зеленой кофте засмеялась, а мужчина в очках посмотрел на открытую дверь как-то удивленно, почти задумчиво.
Бабка Нюша плакала, вспоминая, что нынче у нее неважная картошка, что всего только шесть кур и очень мало дров. А за воз дров мужики берут пол-литра. Пол-литра! — шутка сказать. А где взять-то? Она так сильно расстроилась, что почувствовала острую боль в голове.
— Вы что плачете? — спросила ее молодая женщина с красивым белым лицом.
— Так вот… — ткнула бабка Нюша рукавицей в дверь.
— Ну, понятно. Заходите ко мне. Проходите, проходите!
