Рука, на которую он опирался, затекла, и он оторвался от фотографий. Принялся ходить по дому, будто ждал чего-то, да косился на стол, где темнел отпечаток его руки — медвежий след. Он монотонно ходил от двери к окну, быстро поворачивался у порога и медлил у подоконника. Всякий раз, когда на улице он видел кого-нибудь, то весь подбирался, но радостное оцепенение тут же опадало с него, как только проходили мимо его дома. Он несколько раз прижимался щекой к косяку кухонного окна, стараясь увидеть заслоненный деревьями дом Гутьки, однако видел только трубу. Раза три пробегали мимо окон мальчишки, бросали грязью в пруд и посматривали. Генка не признавался себе, что он ждет. Пусть хоть кто-нибудь зашел бы, ведь это означало бы, что он не забыт, не оплеван, — и это все, что нужно было зашибленной Генкиной душе. Он напрягал слух, но только тонкие крики детей доносились с улицы да где-то вдали натуженно тарахтел трактор.
Генка посмотрел на время — половина одиннадцатого, — прикинул, что ему лучше всего сбегать в Каменку к матери и сестре, а там уж — все остальное!
Вспомнив родных, он снова почувствовал тоску по ним, не раз пережитую им в последние годы.
Пробой на двери он вставил в старое гнездо, пристукнул ладонью — висит замок — и направился к околице через свой огород: не захотелось вдруг между прочим попадаться людям на глаза.
Огород был запущен. Одичал. Около самого двора темнел пяток старых, коротких, как могилы, грядок, уже года два не копанных, а дальше по всему участку рыжела поникшая прошлогодняя отава. «Один укос взят», — сразу смекнул он. По всему видно было, что мать после смерти деда приспособила огород под покос. Генка прошел луговиной, вышел за старый овин и направился к мосту через ручей, огибавший деревню. У Синего камня кто-то полоскал белье, а на взгорье, по ту сторону ручья, тарахтел по сырой круче трактор с дровами. Дальше по полю вместо густых полос высокого березняка теперь темнел низкий плотный кустарник и поднимался к перелеску, сливаясь там с его опушковой зарослью.
А день разгуливался. Временами пробивалось солнышко, и сразу радостнее становилось на душе. Мир в такую минуту будто раздвигался во все стороны от Зарубина; воздух, отяжелевший сыростью, мутный, вдруг становился прозрачнее и легче; радостно зеленели замшелые крыши сараев, а где-то вдали, на опушках, совершенно невидимые доселе, снегом вспыхивали березы.
У Синего камня шумела в воде какая-то девчушка в яично-желтой городской кофте. «Ого! Одеваются в Зарубине!» — невольно подумал Генка, всматриваясь. Таз с бельем, должно быть уже выполосканным, стоял на берегу, остальное плотной сырой кучей лежало на камне. Что-то знакомое показалось ему в крупной голове девчонки, но его догадки еще не успели проясниться, как Кило-С-Ботинками быстро повернула к нему голову и стремительно выпрямилась.
— Хо! Вот так встреча! Здорово, Кило-С-Ботинками! — искренне поздоровался Генка.
— Здравствуй! — без видимой обиды ответила она. — С возвращеньем тебя! — Отвела вихрастые волосенки от глаз.
— Спасибо… Повезло мне сегодня на вашу семью: со станции шел — тетку Домну встретил, на Каменку иду — ты здесь. Похоже, что во всей деревне только вы и живы.
— Не только мы, — между прочим, обронила она как бы про себя, а сама не сводила глаз с Генкиного рта и нахально смотрела в него из-под ладони, как мать.
«Зубы заметила и рада этому, зараза», — подумал Генка и плотно сжал губы.
— Пришел, значит… — вздохнула она, опустив руку и подбоченясь.
— Все в порядке. А ты — на ферме?
— На ферме.
— Ну, а кто еще с тобой?
В ее глазках мелькнул острый огонек злорадства.
— И новые и старые!
— Та-ак… И старые, значит…
— И старые. Только Гутьки твоей нет! — снова посмотрела в лицо, и — ладонь козырьком.
Генка невольно оскалился, напряженно всматриваясь в ее глаза — что в них? Отвернулась Кило-С-Ботинками, на трактор смотрит из-под ладони, вид делает, что это ей интересно. Вопроса ждет, подколодная! Ну уж нет, не увидит она его расстройства!
— Ну и правильно, что ушла со скотного, — сказал Генка как можно спокойнее, но ботинки застучали по бревнам моста — не то грязь околачивает, не то чечетку норовит.
— Чего же правильного?
— В полеводстве легче.
Опять тот же огонек в глазах у нее:
— Ее и в полеводстве нет! — и не вынесла Генкиного взгляда, принялась за белье.
