Она сошла с тропы на поляну и стояла поодаль, у орехового куста. Там она крестилась, сгибая свое короткое полное тело, и плакала.
— Чего, мама?
— Генушка, дедушко-то ведь вот ту́тотко умер. Тутотко вот… — указывала она под куст.
Генка оставил кутули на тропе, подошел и остановился прямо в кепке, крепко засунув руки в карманы и набыча голову.
— Вот ту́тотко и прилег. Сенокос уже кончал… Вот ту́тотко.
Дом сразу ожил, как только в нем появились женщины. Сразу же была затоплена печь, закурилась баня, появилась теплая вода, тряпки — и уборка началась.
— Генушка, пособирай еще дровец да за банькой посматривай! — попросила мать, выскочив босиком на крыльцо. — Ой, Марковна! Не до тебя, милая, погоди, управимся!
Тетка Домна шла со станции и решила, должно быть, узнать новости из первых рук, но сама поняла: не время.
— Примывайтесь, примывайтесь, я потом! — услышал Генка ее голос уже от берез.
Он походил по заулку, посмотрел дров в сарае и снаружи, но много ли можно было найти после того, как в доме жили одни женщины? В огороде он поднял несколько старых, упавших в траву жердей, отяжелевших от сырости. Перерубил их. За баней увидел длинное ошкуренное бревно, сразу видно — деловое, приготовленное на что-то дедом. Генка подумал, для чего бы оно могло пойти, но потом махнул рукой и взялся за ножовку. Чурки из бревна получились, как игрушки, а когда он их колол — пахли лучиной и скипидаром. Дрова он сложил у крыльца, а с последней охапкой направился в дом, прикидывая в уме, когда лучше заняться заготовкой дров. Он перебрал в голове дела и решил, что надо заготовить дрова сейчас, еще до посевной: самое время. Дрова просохнут за лето, а зимой благодать с сухими. «Гутька спасибо скажет!» — подумал он и заволновался, представив Гутьку хозяйкой. Он уже взялся за скобку, но дверь распахнулась, откинутая ногой, и Любка, растрепанная и раскрасневшаяся, выбежала выливать помои.
— Нарубил?
— Нарубил.
Он пропустил ее и, дождавшись, когда она вернется с пустым ведром, загородил ей дорогу:
— Люба, а чего это ты мне ни слова…
— Чего — ни слова? — сразу будто испугалась она.
— Где Гутька?
Любка отвернулась в сторону, нахмурилась. Широкие брови ее — белесый колос — сошлись, обычно толстые щеки ее сейчас были ввалившимися и чуть вздрагивали. «Грудью кормит. Долго…» — подумал он.
— Ну, ты чего? — он перехватил охапку и тронул сестру локтем за спину.
— В городе она, в райцентре. На портниху учится. Вот увидишь, в субботу заявится за салом, за молоком да за картошкой. Да ну ее!.. Ты баню-то посматривай…
Генка вошел в дом за Любкой, положил у печки дрова и направился к бане, темневшей в конце огорода. «Почему — ну ее? — думал он, понимая, что это сказано неспроста. — А может, она беспутничает? Ладно, сегодня четверг, подожду два дня…»
Уже в первом часу все в доме было готово. Генка взял чистое белье и пошел в баню. Мать стала ставить самовар, утомленная уборкой, но довольная.
— Постели ему постель, — указала она дочери. — Белье в сундуке.
Любка вытрясла на крыльце матрас, расстелила простыню и вдруг остановилась над открытым сундуком.
— Мама…
— Ой?
— Он про Гутьку спрашивал… Слышишь?
— Слышу, — вздохнула та.
— Чего говорить-то?
— А ничего пока не надо. Не расстраивай.
— Не мы — люди скажут, да и не утаишь: оговоренное дело — не иголка.
— Откуда ты знаешь, оговоренное или нет?
— Сам Кривоногий хвастал. Да и она в прошлую субботу: «Я в городе буду жить!» Тьфу!
А Генка между тем парился. Парился долго. Всласть. Сначала хлестался веником осторожно, все посматривал на пятна на ляжках — следы снятой кожи — прощупывал их границы, но потом раззадорился. И чем сильнее сек душистым веником свое тело, тем острее раздирал его кожу ненасытный зуд. Казалось, брызни кровь из-под веника — и тогда будет мало этой слабой березовой рези. И он наддавал. Когда уже нечем было дышать — он опускался на пол, припадал к притвору двери и хватал свежий воздух, в голове, как пестом: «Тук! Тук! Тук!» Хорошо…
Он вышел из бани, когда задергались в глазах желтые круги. Шел огородом без майки, покачиваясь и улыбаясь от удовольствия. Широкие дедовы штаны, очень длинные ему, были прохладны и пахли стиркой. Войлочные отопки на ногах — тоже дедовы — хлябали и смешили Генку. Белье Генка тащил в руке, чтобы одеться дома. Он уже прошел половину огорода, когда в прогон, за изгородью, ввалился целый косяк деревенских баб.
— Эй, Генка, с легким паром!
— Спасибо! — опешил он.
— Пойдем с нами в бурты, картошку перебирать!
— Дайте отдышаться!
Он неуклюже заторопился к дому, волоча ноги в отопках, чувствуя, что все смотрят на него и шепчутся о чем-то, должно быть о его лысине.
Генка переоделся за дверью и прошел в дом.
На столе стоял уже самовар, бутылка водки, закуски, приветливо посвечивал стакан и две граненые стопки.
По чистому домотканому половику он прошел от порога к столу и сел на дедово место в одной нижней рубахе. Блаженство! Как все переменилось: опять блестит потолок, прозрачны стекла, речным песком пахнет пол, до желтизны оттертый голиком, а от мягкой рубахи тянет Синим камнем, ручьем…
