— А весной там тоже диво. Сначала, значит, долго снег лежит, а потом вдруг — откуда взялось? — как даст оттепель, как потечет, а воде-то и некуда деваться, вот и стоят болота, громадные. Тут птиц налетает столько, что не перестрелять, не пересчитать, не понять даже, какие это птицы: и такие носы, и этакие, и на длинных ногах, и на коротких — в глазах рябит. Верно говорю. В ту пору и цветы цветут. Цветут они скорехонько, торопятся: лето там с воробьиный шаг, а тоже отцвести надо. Зато скалы там все сплошь покрыты мхом, и каждый мох свой цвет имеет. Верно говорю… Живут люди, врать не буду…
И женщины, и ребята слушали его, не перебивая. У каждого складывалось свое представление о Севере.
— А вот в тайге, где я был в последнее время, там совсем другое дело… Ох, там и леса-а! Страх! Сначала рубили просеку. Такую просеку вырубили, какой здесь сроду не бывало! Вот выйдешь на нее, в одну сторону посмотришь и кажется, что в само небо уходит, в другую — то же самое. Смотришь, а она вдали уж и не просека, а узенькая щель, в которую, думаешь, и ладонь-то не просунешь, но она просека по всем правилам. Верно говорю. А техника какая! — повернулся Генка к ребятам. — Я под конец на трактор сел. Не трактор — танк. Верно говорю. Возьмешь дерево длиной в полдеревни да еще не одно, и как папиросину везешь. Весело…
На крыльце послышалась гармошка. Рябок тронул ее еще на улице, и, наверно, поэтому за ним увязалась толпа девчонок. Пришла с ними и Кило-С-Ботинками, зажелтела у печки, позади всех.
— Молодежь, пляшите! — крикнула Настасья Коробова. — Хозяйка, можно им?
— Пусть пляшут хоть до утра, — ответила мать Генки.
— Стоп! — крикнула Нюрка. — До утра? А где у вас электричество? Нет его! Генка, дед не успел провести, а тебе стыдно так.
— Да проведу. Тут мне на день работы, я смотрел…
— Вот уж мастер-то так на все руки! — тотчас подхватила тетка Домна.
Пришли еще две девчонки и тоже остановились у порога, толпились у печки. Их звали к столу, но они не осмелились, да и видели, что нет места за столом. Рябок уже сел на стул к переборке, поиграл немного и смолк. Ему поднесли стопку — он опять заиграл, но никто не выходил плясать, девчонки только подталкивали друг дружку. Но вот шевельнулась желтая кофта у печки, и вышла Кило-С-Ботинками. Поправила серый платок на шее, тряхнула завитыми волосенками, и уже по всему было видно, что хотела выдробить на середину, но в это время на мосту что-то стукнуло, дверь распахнулась и грохнула скобкой о стену.
— Это что за группировка?! — заорал Василий Окатов. Он стоял на пороге, угрожающе нависнув над девчонками, и, по обыкновению, щурился, оглядывая всех.
Генке нравился этот человек, нравился еще с детства, когда в деревню возвращались с войны уцелевшие. Их было немного, из девятнадцати пришли только трое: учитель Антон Иваныч — Шепелявый, Рябок-пастух и он, Окатов Василий. Тогда это был совсем молоденький сержант. Ребята зарились на плотный ряд медалей на его гимнастерке, трогали ордена, и каждый думал, что если бы пришел его батька, то можно было бы такие награды поносить… А Василий Окатов наслаждался завоеванной жизнью, катался по деревне на красивом трофейном велосипеде и распевал что-то без начала и конца. В память Генке врезалась одна лишь строчка из той песни:
Многие возлагали на Василия большие надежды. Думали, встанет он во главе колхоза, но он пометался немного по округе, как щука в омуте, а потом женился на Нюрке Спице и затих. Нюрка, в то время тоненькая девчонка, родила ему дочь и двух сыновей, располнела всем на диво, а Василий сник с годами, и только на праздниках поднималась в нем прежняя лихость — признак невылившихся сил.
— Р-р-р-авняйсь! — орал Василий с порога. Было видно, что он навеселе, но не прочь подладить к Генкиному празднику.
— Р-р-р-аздайсь!
Кило-С-Ботинками отскочила в сторону.
Василий прищурился, схватил двух девчонок за бока — визг! И потом прошагал прямо к Генке, обнял его, сидящего, поцеловал в ухо.
— Заждались, — сказал он негромко. — Ну, как там?
— Ничего…
— Да вижу, как ничего, — он кивнул на голову Генки. — Или, может, не в струю попал? А?
— Точно, — кивнул Генка, уступая ему свой табурет. — Мама, дай дедов бокал…
Василий присел к столу боком, выпил один. Нюрка без слова и очень ловко протянула ему ломтик огурца на своей вилке. Обычно она с утра до вечера кричит на него, но пьяному — ни слова поперек. Дуется, копит про себя, но — ни-ни!
— Рябок! Ты чего не играешь? А ну-ко дай «Соломушку»!
Рябок нерешительно хлюпнул басами.
— Врежь на все! — осмелели его дружки.
Первым кинулся в пляс Василий. Он продробил каблуками для вступления, отшатнулся в простенок и оттуда запел первую частушку, выходя прямо на девчонок:
— Тебя загонят! — обиделись девчонки и вытолкнули на него белолицую Машу Горохову.
