— Ну, налей мне, сестренка, долгожданную! А ты не плачь, мама, все теперь хорошо! — он поднес водку к губам и опять сказал: — Все. Давайте, чтобы больше не было этого, дурости то есть…
Мать придвинулась к столу и немного пригубила тоже. Она не ела ничего, а только смотрела в лицо сына. И глаза ее слезились непрестанно и сами собой. Она видела его маленьким — так уж устроены сердца матерей, — помнила, как она оставляла его на полу в лубяном коробе, как он от зуда в деснах слюнявил край короба, грыз его, как мышонок. А зубы-то потом какие были!.. А волосы? Тонкие, светлые, как ленок, они пушились легкой копной, и холил он их перед старым зеркалом для Гутьки…
— Генушка, ты как надумал: здесь останешься или уедешь куда? Ты ведь в тракторах мастер, — сразу напомнила она.
— Куда же мне ехать, мама? А по-настоящему-то еще и не решил… — он задумался, глядя на свое изображение в самоваре. — Ну, а если уеду — тебя с собой возьму, а дом продам.
— Дом твой, — ответила она. — Ты им и распоряжайся, а поехать я никуда не поеду. Годы не те, да и Любе с Лешкой нянька пока нужна.
— А ко мне в няньки пойдешь? — с улыбкой поинтересовался он.
— Да только позови, Генушка! Как же мне не пойти? За мной дело не станет: пока ноги держат — по то́ и ходить буду.
Уже к вечеру, когда Любка убежала к себе в Каменку, пришла тетка Домна. Она помолилась у порога и низко поклонилась:
— С возвращеньем, Геннадий Сергеевич! С возвращеньем!
— Спасибо! Проходи, тетка Домна, садись.
Старуха безошибочно села к столу.
— А я на станции сегодня гляжу — почтальонша каменская, ну я возьми да и скажи ей: Генка Архипов приехал! Беги, говорю, скорей, передай там матке и Любке, чтобы мигом шли, — вот вы и тут как тут.
— А Шура сказала, что сама его видела, — не удержалась мать.
— Пусть не мелет не дело-то! Это я ей сказала! Я!
Генка пощупал ногой под лавкой — там глухо звякнули бутылки, те, что принесли в кутулях, но не стал доставать и налил тетке Домне остатки из первой, что было на столе. Пока старуха ломалась для приличия — дверь отворилась и пришел Рябков-старший, пастух. Он покрутил маленькой головенкой, шустро поздоровался с хозяином и хозяйкой, оценил обстановку и подсел к столу, словно век тут сидел.
— А ты, Домна, чуть не опередила меня! Ловко, ничего не скажешь. Дай-ка сюда рюмку-то!
— Ишь какой!
Генка достал бутылку, налил Рябкову. Тот без уговоров выпил за возвращение одним духом, подышал шумно, открыв мокрый рот, поморгал, но не заметил на столе вилки и тотчас легко вскочил, побежал на кухню, принес. Старый пастух, он столько раз ночевал в каждом доме, что даже в темноте мог найти любую вещь.
— Все пасешь? — спросил Генка.
— Пасу.
— С прокормом?
— Нет. Этот обычай отошел, теперь деньги в чести.
За Рябковым пришел его сын, тракторист, и молча, степенно поставил на стол бутылку. Рябков-отец крякнул и посмотрел на Домну: вот, мол, как у нас, видела?
— Ну, давай к столу, коллега! — позвал его Генка, вспомнив это слово, а Домна глянула на них из-под ладони и засмеялась, думала, что обозвал.
— Сейчас ребята придут, — с виноватой улыбкой, как бы прося подождать, уклонился молодой тракторист.
Рябкову-старшему не терпелось выпить еще, но Генка степенно заговорил с его сыном о технике, о пахоте, о заработках. Говорили они увлеченно, со знанием дела, нравясь друг другу все больше и больше. Но вскоре им пришлось оставить разговор: на крыльце затопали, зашаркали по двери и вошли четверо молодых парней, ровесников и друзей Рябкова-тракториста. Они поздоровались и вежливо остановились у порога. Потом поодиночке подошли, поздоровались с Генкой за руку, стараясь сохранить солидность, и вновь отошли к порогу.
— Так куда же вы? Давайте, давайте к столу! — радушно пригласил Генка.
Он был переполнен благодарностью к этим ребятам, которым когда-то на правах старшего давал затрещины, бросал летом в воду прямо в одежде, а вот ведь пришли, не попомнили зла! Больше всех он обрадовался им. Помнят! Ведь он не только обижал их, но и защищал, когда неприятели из других деревень нападали на них на станции или в лесу отнимали ягоды… Помнят! Генка рассаживал их за столом и уже опустился было на колени, чтобы достать водку из-под лавки, как за дверью послышался женский говор. Генка пулей метнулся за переборку надевать рубаху и костюм.
— Еще гости! — не то испугалась, не то обрадовалась мать.
Несколько шумных, говорливых женщин вытолпились у порога. Поздоровались и на минуту приумолкли, испытующе разглядывая Генку, вышедшего к ним. Он тоже смотрел на них и про себя с огорчением отметил, что нет среди них не только Гутьки, но и ее матери, раньше ходившей к ним запросто.
— Чего это ты приуныл вроде? Ну-кось дай-ка я на тебя посмотрю!
Толстенная Нюрка Окатова, лихая баба лет сорока, двинула боками одну-другую соседку и вышла от порога вперед. На широком румяном лице ее вмялась добрая улыбка. Она протянула к нему темные, жесткие от картошки ладони.
— Та-ак… Ростом — такой же, телом — такой же… А где же волосья?
— Пропил.
— А зубы?
— Продал.
