Маша родилась как раз в самую грязь, в распутицу. И хоть мать ее, засидевшаяся в девках, принесла ее «в подоле» с железной дороги, где она работала будочницей у шлагбаума, — в доме Гороховых, да и по всей деревне ходили весельчаки, поздравляли, радовались.
— О как! Съел? — крикнул Рябков за столом.
Василий протопал свой круг под насмешки девчонок, почесал в затылке и решил отомстить насмешнице. Пропев частушку, ткнул Машу в бок.
У кого-то вырвался нехороший смешок, но Рябок тотчас нажал со всей силой на басы, однако и сквозь гармошку раздался Нюркин голос:
— Отстань, дурак, от девки! — так крикнула, будто он трезвый. Не испугалась на этот раз.
Василий кинул в ее сторону налитый кровью взгляд, но Нюрка и тут не испугалась и показала ему свой плотный кулак, гладкий как колено.
А Маша ничуть не смутилась. Она еще веселей прошла круг, раскатилась в широкой улыбке, только ямки замерцали на щеках, глазищи горят коричневой темью.
«Ладная девка растет, — шептались бабы. — Это всегда так: как из-под куста — так красавица. Говорят, у них с Петюхой Сизовым, Кузнецовым сыном, любовь завелась. А он на льнозавод подался… Тише!»
Однако Маша не стала ввязываться в спор с Василием на частушках и, будто хотела сама подтвердить то, о чем шептались бабы, спела задушевную:
Досадно, что ли, показалось Василию, что Маша отказалась сразиться с ним, а может, вспомнился кулак Нюрки, — трудно сказать, только прогнал он девчонку к подругам, а на середину потащил за руку Генку.
— Давай, давай, тряхни стариной!
— Спляши, спляши! — поддержали со всех сторон.
Вышел Генка, провел ладонью по облетевшей голове — но нет уже тех волос, не пригладишь… Кто-то охнул некстати. Молча прошел круг Генка, потом вскинул голову, глянул на Василия снизу вверх, выдохнул:
и так топнул в широкую дедову половицу, что звякнуло на столе.
— Тьфу ты, окаянный! Типун тебе на язык! — не выдержала Настасья Коробова.
Василий начал петь непристойное, и его утащили за рукав к столу. Генка остался один и спел напоследок:
Голова у Генки, отвыкшая от таких праздников, начинала кружиться.
А гармошка играла. Там плясали девчонки, так и не севшие за стол, хотя ребята и уступали им место. Замелькала желтая кофта. Генка смотрел, как пляшет Кило-С-Ботинками, как дробно перестукивают ее модные открытые туфли на высоком каблуке, в которых коротенькие Тонькины ноги казались совсем нормальными. «Человек как человек», — подумал он рассудительно. До его слуха долетела ее частушка:
Платок ее серым туманом проплыл у самых глаз, обдал холодом разгоряченную голову.
Откуда-то накатился гром. Дом задрожал, тонко дзенькнули стекла. Генка вздрогнул, открыл глаза и увидел, как двигается по стене бело-желтое пятно. «Машина!» — догадался он и облегченно вздохнул. Тут же сознание окончательно вернуло его к действительности. Он понял, что он в родном дому, в постели, и никто на свете не может подойти к нему и потребовать встать. Сон прошел мгновенно, голова просветлела, лишь слегка подташнивало, в горле стоял сладковатый ком перегара и хотелось пить. Он осторожно поднялся и прошел на кухню.
— Генушка, не спится? — спросила мать и села на своей постели, устроенной на широкой лавке, за столом.
— Да попить я… А что за машина прошла?
— Так это, видать, председатель из города приехал. Посмотри, сколько время-то?
— Полпервого.
— Ну это он и есть! Наверно, вместе с Качаловым прикатили. Тот выучился. Теперь его направили в колхоз, у самого города, а в субботу он домой заглядывает. Неважно с Зинкой-то живут. Она здесь, он там, может, нашел себе кралю, раз курсы кончил да ученый стал.
— Ну уж ты сразу — кралю!
— Да я — ничего… Я ведь только так, тебе… Подумала. А у Зинки-то уж второй народился. Они при тебе поженились?
— При мне еще. Мама… — он сел на табуретку в темноте и почувствовал, что мать насторожилась. — Мама, а где — я все забываю спросить — Витька Баруздин?
— Баруздин-то?
— Ну да!..
— Так он… это… в район перебрался.
— Работать?
— Да вроде…
— А где?
— В милиции, вот где!
— Кривоногий в милиции! Вот так гусь! Только там таких и не хватало!
