Груз на больших деревянных поддонах в высоту и ширину занимал места не меньше, чем четыре дома в Каунасе. Продукты. Так близко. Йонас сказал мне присматривать за теми поддонами, ведь из них можно будет сделать дверь для юрты.
Мужчина с часами знал английский язык. Он перевёл надписи на контейнерах: консервированный горошек, помидоры, сливочное масло, сгущённое молоко, яичный порошок, сахар, мука, водка, виски. Больше трёхсот литовцев и финнов таскали горы продуктов, к которым затем никогда не прикоснутся. Сколько же еды в Америке, что пароходом можно было привезти такие огромные запасы для меньше чем двадцати охранников? И вот американцы уплывают прочь. Знают ли они тайну СССР? Или они «подставляют вторую щёку»?
Когда мы перенесли продукты, то принялись носить другие запасы: керосин, одежду на меху, шапки и толстые кожаные рукавицы. Энкавэдэшники будут зимовать в тепле. Моё же плохонькое пальто продувал ветер. Я изо всех сил старалась поднимать ящики вместе с Йонасом.
— Пожалуйста, перестаньте, — сказала мама господину Лукасу.
— Извините, — попросил прощения он, накручивая часы. — Это меня успокаивает.
— Нет, я не об этом. Перестаньте читать надписи на ящиках. Я просто больше этого не вынесу, — сказала мама и пошла прочь.
— А вот я хочу знать, — возразил Лысый. — Хочу знать, что здесь — вдруг кому-то представится возможность…
— Что он хочет сказать? — не понял Йонас.
— Наверное, он хочет, чтобы кто-то что-то для него украл, — пояснила я.
— Она снова… — начал Йонас.
— Что?
Йонас показал на маму. Она разговаривала с Крецким.
72
Йонас выловил из моря Лаптевых пустую бочку, вытащил её на берег палкой и покатил к юрте. Люди обрадовались и встретили его весёлыми возгласами.
— Вот и печка будет, — улыбнулся Йонас.
— Отличная работа, молодец! — похвалила мама.
Мужчины принялись работать возле бочки, пытаясь сделать дымоход из пустых жестянок, которые нашли в мусорном ведре НКВД.
Носить с собой или беречь паёк было рискованно, если поблизости ходил Иванов. Ему нравилось отбирать еду. Триста грамм. Вот и всё, что мы получали. Однажды я видела, как он выхватил кусок хлеба у пожилой женщины в очереди к пекарне, сунул его в рот и принялся жевать. Она смотрела на него и пустым ртом тоже словно жевала. Затем энкавэдэшник выплюнул хлеб ей под ноги, и женщина бросилась собирать разжёванные куски и есть. Госпожа Римас слышала, что Иванова перевели из красноярской тюрьмы. Командировка в Трофимовск — это, наверное, наказание. Крецкого тоже за что-то наказали? Интересно, не в той ли самой тюрьме, где сейчас папа, служил Иванов?
Желудок у меня горел. Я мечтала о той серой каше, которую нам давали в поезде. Рисовала в деталях еду: печёную курицу, от которой поднимался пар, с хрустящей блестящей корочкой, миски слив, тёртые яблочные пироги. Я записала подробно всё, что знала про американское судно и его груз.
Энкавэдэшники отправили нас таскать брёвна из моря Лаптевых. Нам нужно было рубить их и сушить на дрова. Однако предназначались дрова не нам. Мы сидели в юрте возле пустой печки. У меня перед глазами всплывала картина, как дома мы собирали со стола тарелки, стряхивая то, что на них оставалось, в мусорное ведро. Я слышала, как Йонас говорил: «Но мама, я не голоден», — когда ему велели доесть. Не голоден. Когда в последний раз мы были не голодны?
— Мне холодно, — сказала Янина.
— Ну так принеси дров! — буркнул Лысый.
— А откуда? — спросила она.
— Можешь украсть. Возле здания НКВД, — ответил он. — Другие там берут.
— Не отправляйте её воровать. Я сейчас что-то найду, — сказала я.
— Я с тобой, — отозвался Йонас.
— Мама? — Я ожидала, что она будет против.
— Гм? — выдохнула она.
— Мы с Йонасом сходим за дровами.
— Хорошо, милая, — ласково сказала мама.
— С мамой всё хорошо? — спросила я у Йонаса, когда мы вышли из юрты.
— Какая-то она слабая и растерянная.
Я остановилась:
— Йонас, ты видел, чтобы мама ела?
— Вроде да.
— Вот подумай. Мы видели, как она что-то откусывает, но она всё время даёт хлеб нам, — сказала я. — И вчера дала нам хлеб со словами, что ей за таскание брёвен дали дополнительный паёк.
— Ты думаешь, она отдаёт свою еду нам?
— Да, по крайней мере какую-то часть, — сказала я.
Мама морит себя голодом, чтобы прокормить нас.
Завывал ветер, мы шли к зданию НКВД. Каждый вдох обжигал горло. Солнца не было. Полярная ночь уже началась. Пустой пейзаж луна разрисовывала разными оттенками серого и голубого. Повторитель всё говорил, что нам нужно пережить первую зиму. Мама с ним соглашалась. Если первую зиму перезимуем, то выживем.
Нужно дожить до конца полярной ночи и увидеть возвращение солнца.
— Тебе холодно? — спросил Йонас.
— Ужасно. — Ветер проходил сквозь одежду и словно хватал за кожу.
— Хочешь моё пальто? — спросил он. — Наверное, тебе подойдёт.
Я взглянула на брата. То пальто, что мама для него выменяла, было ему на вырост.
— Нет, ведь тогда ты замёрзнешь. Но спасибо!
— Вилкасы! — позвал Крецкий, одетый в длинную шерстяную шинель и с холщовой торбой в руке. — Что вы здесь делаете?
