– Мать моя чума! Так вас двое!
А потом увидел основание черного смерча, поднял голову – туда, в небеса, где почти без перерыва били молнии… и вдруг склонился в глубоком поклоне:
– Госпожа…
Он произнес это с таким благоговением – как будто встретил не иначе как государя императора.
«Госпожа» не удостоила его ответом.
– С ума сойти! – озирался по сторонам Зубатов и вдруг увидел сыщика, который по-прежнему барахтался в призрачном «сугробе».
– Остановите ее! Сделайте что-нибудь! – крикнул Митя, надеясь, что некромант услышит в шуме грозы и рокоте грома.
Тот лишь непонимающе повертел головой. А потом развел руки и запрокинул лицо вверх:
– Вот это мощь! Первозданная сила!
Зубатов испытывал нескрываемый восторг. Черный ветер трепал его волосы, пиджак и брюки, а он наслаждался каждым порывом и смеялся – искренне и радостно, как ребенок.
«Он сошел с ума», – подумал Митя.
У ног Лазаря крутилась собака – подпрыгивая и неслышно повизгивая. И в частых вспышках молний сыщику казалось, что у Стикса взлетают длинные уши и отливает золотом шерсть…
Определенно, вокруг творился полный разгром.
А Веру между тем обмотало черным туманом почти по пояс… Как будто незримая сила связывала ее по рукам и ногам…
Надежда очнулась первой и схватила Зубатова за рукав:
– Послушайте! Сделайте же что-нибудь!
– Я не вмешиваюсь в дела Смерти.
– Тогда я вмешаюсь!
Она стояла там – маленькая и гневная. Отчаянная. Яростная.
Надежда вытянула руки и начала тащить туманную «пряжу» из смерча, который за последние минуты вырос и превратился уже не в канат, а в толстое дерево. Не обхватишь.
Волосы у нее на лбу взмокли, ветер трепал юбки, но она тянула и тянула, и наматывала тьму в руках как клубок. Быстро, нервно. Получалось нечто рваное и комковатое. А она плела и плела – пока клубок не вырос до размеров футбольного мяча. Потом дунула на него и что-то прошептала, отчего шар засветился призрачным зеленым светом.
Зубатов наблюдал за этим с некоторым удивлением. А Митя – с надеждой. На мгновение ему показалось, что у нее что-то получится.
Надя размахнулась – и бросила клубок в самую середину безумного вихря.
Светящийся мяч врезался в ствол и… растворился без остатка. А тьма расхохоталась – издевательски и с нескрываемым сарказмом:
– Какая прелесть! Ты что – намеревалась покалечить меня… моей же силой?
– Госпожа, простите ее, она не ведает… – снова склонился Зубатов.
– Так объясни! – походя бросила та.
Некромант сделал какой-то хитрый пасс пальцами – и Надя вдруг обмякла и начала заваливаться. Зубатов поймал ее в последний момент и вскинул на руках.
«Мерзавец, – подумал Митя. – Разберусь с ним, как только освобожусь».
Ветер поднялся до ураганного, наверху беспрестанно грохотало, а молнии то и дело полыхали, освещая кладбище. Веру скрутило уже по плечи – она казалась спеленутой куклой, лишь в глазах метались удивление и страх. Смерч разросся до нескольких метров в обхвате и кружился так, что начало мельтешить в глазах… Странно, что до сих пор с неба не упало ни капли.
А вихрь вдруг начал… выворачиваться наизнанку. Меняться. И на сыщика вдруг накатила неодолимая тошнота. И чувство отвращения. Очень знакомое, при этом почти забытое и донельзя мерзостное.
В детстве, когда он болел и лежал в горячке, оно несколько раз его посещало. Он назвал это ощущение – «большое-маленькое». Это было сложно объяснить, но ему, лежащему в бреду под толстым одеялом, тогда казалось, что одеяло это – плотное и давящее, как будто сверху положили слона. И одновременно оно было омерзительно тонким и невесомым – как паутина. Эти два состояния сменяли друг друга каждое мгновение, и от этого становилось невыразимо тошно и хотелось выпростать наружу если не всего себя, то хотя бы руку, чтобы не чувствовать этой мерзкой двойственной расплывчатости…
Сейчас, когда смерч выворачивался наружу, происходило то же самое. Что-то настолько невыносимое, что Митя не мог оторвать взгляда. Там, внутри (снаружи) вихря мелькали тени (свет), появлялись силуэты (линии), возникали звери (птицы), прорастали деревья (скалы), брели куда-то люди (чудовища). Картинки менялись со все возрастающей быстротой, перетекали друг в друга, деформировались, множились, как стекляшки в калейдоскопе… Тошнота подбиралась все выше, но Митя не мог оторваться от этого зрелища…
Краем глаза он уловил движение оттуда, где стоял Зубатов. Тот по-прежнему держал бездыханную Надежду на руках и яростно кричал что-то. Сквозь свист ветра и грохот грозы до Мити долетали лишь слабые отзвуки:
– …за! …рой …за!.. от!
Митя дернул головой и снова уставился туда – где раскручивался (закручивался) безумный вихрь, от которого противно подкатывало к горлу, но невозможно было отвести взгляд…
Зубатов коротко взвыл, неаккуратно бросил девушку на землю и снова крутанул пальцами обеих рук, выделывая какой-то невероятный жест.
Хлоп!
Из ближайшей могилы выскочила и зависла в воздухе медная ваза. Позеленевшая от времени и в комьях земли.
Чпок!
Отлетела притертая воском крышка.
Пш-ш…
