Скорбящих собралось меньше, чем она предполагала. Вероятно, потому что сегодня в Большом давали новую оперу Прокофьева «Огненный ангел», и основная часть московского светского общества предпочла арию реквиему.
Здесь же, у Храма святого Орхуса, где обычно и проходили похороны, собрались около пятидесяти человек – преимущественно старшего и пожилого возраста. Чуть поодаль от остальных держалась троица из двух старушек и одного старичка – дряхлых и ветхих. Они цеплялись друг за друга, и казалось, что от падения их удерживает лишь та же волшебная сила, которая не дает рассыпаться карточному домику. Видимо, это и была зубатовская прислуга. Если так, то их точно можно вычеркивать из списка подозреваемых ввиду полной физической немощности.
Попугай с Соней согласился.
Пришедшие попрощаться терпеливо ждали, разбившись на группки у церкви, на небольшой площади. Катафалк с усопшей запаздывал. Удивительный факт: Дарья Васильевна, при жизни всегда приходившая загодя на все светские приемы и суаре (особенно те, куда ее не приглашали), впервые задерживалась. И не менее удивительный факт: впервые важнейшее мероприятие не могло начаться без нее.
Люди стояли со скорбными по случаю лицами и разговаривали вполголоса. Кроме одной дамы – полной и шумной, которая носилась взад и вперед с неожиданным для ее внушительной фигуры проворством.
Дама создавала неуместную суету, то перекладывая венки, то переставляя скамейки, приготовленные для гроба. В конце концов, ее вертлявость, видимо, окончательно утомила священника, который с величавым видом ожидал похоронный экипаж у входа в храм.
Священник неспешно разомкнул руки, сцепленные под широкими, черными с позолотой, рукавами, и поманил шумную даму указательным пальцем, на котором сверкнуло кольцо с символом песочных часов. Дама приблизилась, выслушала сказанное что-то в самое ухо, налилась краской и перестала носиться туда-сюда, сосредоточив внимание на выстроившихся в ряд детях.
Ровный строй на самом деле был нарушен уже давно, просто шумной даме было недосуг обратить на это внимание. Детей было шестеро – в возрасте от пяти лет до шестнадцати. Мальчики все как на подбор – упитанные и шумные, девочки, напротив – тощие и понурые. Раздав пару подзатыльников самым неугомонным отпрыскам, дама успокоилась, но глазами продолжала тревожно постреливать по сторонам.
Священник снова сцепил руки под рукавами пышной рясы. Смотрелся он и впрямь величественно, и при этом сурово-сострадательно. Лицо жесткое, хмурое, с крупными чертами, длинные черные волосы спадают вниз, глаза темные, цепкие, внимательные.
Супруга отца Илариона, в отличие от шумной многодетной дамы, за время ожидания ни разу не пошевелилась. Она стояла чуть позади священника – бледная, неказистая, укутанная в черное, как строгая монашка. Ни волос, ни лица толком не разглядишь – за все это время женщина ни разу не подняла глаз. Рядом с ней точной копией, разве что чуть ниже и стройнее, стояла, видимо, дочь – девушка примерно Сониного возраста. Такой же черный платок, широкое одеяние и взгляд в пол. Точнее, в булыжник, усыпанный ветками можжевельника.
Неподалеку от священника скучал в ожидании духовой оркестр. Дирижер постукивал палочкой по ноге, трубач незаметно, как ему казалось, отхлебывал из фляжки, тромбон откровенно спал с прикрытыми глазами.
Соня тихонько переступила с ноги на ногу и оглянулась – не едет ли катафалк? Его за оградой не оказалось, зато там обнаружился удивительный господин. Поначалу Соня даже приняла его за арапа или индуса – настолько темной была у него кожа. Потом, прикрывшись букетом, все же поняла свою ошибку. Черты лица у господина были вполне европейские, и волосы светло-русые, просто лицо и руки покрывал густой бронзовый загар. Не легкий золотистый оттенок, который дозволяется приобретать мужчинам на курортных водах, а крестьянско-мужицкий – как у человека простого происхождения, который проводит на солнце долгие часы.
