Вчера вечером, во второй половине дня, мама так хорошо себя чувствовала! Я бросилась в клинику, потому что она мне сказала, что утренняя медсестра малосимпатична. Я хотела приехать раньше, чем поднос с завтраком унесут, чтобы быть уверенной, что она ест овсянку. Я приехала, Дидье-конголезец принес ей кашу, спасибо ему. После этого ее поместили на каталку. Но она все время соскальзывала с нее, тогда ее вернули в постель, и я немного покормила ее, но она уже не хотела есть. А в 14:30 я взяла такси и приехала в офис Би-би-си, где дала интервью. После чего вернулась назад, потому что вечером показывали премьеру Бонди и я хотела провести с мамой несколько часов до того, как начнется фильм. Дверь ее была закрыта. Когда я дотронулась до ее лба, до ее горящих рук, я поняла: она вся ледяная и дрожит. Я попросила медсестер дать ей одеяло, позвонила Линде, Эндрю тоже приехал. Сегодня вечером он займет мое место рядом с мамой, чтобы я могла посмотреть Бонди. Таким образом, мы все были в сборе, доктор сказал Эндрю и мне, что маме плохо, и, когда я осталась с ним одна, я попросила: «Поставьте ей капельницу…» – «Зачем?» – «Чтобы она могла в последний раз почувствовать себя хорошо…» – «А каким будет качество ее жизни?» Я поняла, что он не хочет ставить ей капельницу, как и давать антибиотики, потому что считает, что она и без этого выкарабкается, если захочет. Я сказала: «Поставьте капельницу», скрепя сердце он занес это в ее карту. Затем мое место занял Эндрю. Эндрю был против капельницы, вообще против всего, что могло причинить ей боль. Я сказала: «Попробуем». Милый медбрат-индиец попробовал, но не попал в вену. Рука у мамы распухла, она стала кричать, и я сказала: хватит. Пришла Линда, она была согласна с Эндрю. Я заплакала… Мама вся горела, мне стало так страшно, и, чтобы как-то ободрить меня, Эндрю поставил «Мою прекрасную леди», а Линда достала бутылку вина.
Позвонила рыдающая Шарлотта и сказала, что приедет завтра после съемок. Она поговорила с мамой по моему мобильному.
Я бы хотела быть для мамы Реттом Батлером. Она одарила меня божественной улыбкой и сказала: «А ты сегодня хорошенькая».
Я оставила Ма с сэндвичем, настоящим лордом Сэндвичем. Вернулась в 18:30, и застала маму в тот момент, когда она отодвигала от себя картофельную запеканку с мясом, которую подали на ужин. Я сползла по стене до пола, как с Шеро. Эта запеканка, которую мы обожали! «Чашку чая», – попросила мама. «Ты не можешь питаться одним чаем!» Я утратила всякое чувство юмора. В 20:30 прибыл Эндрю, и мама сказала: «Можешь разогреть ее на обед», и я ответила: «Мам, уже темнеет, скоро ночь». Потом я подумала: «Какая, в сущности, разница?» Я превратилась в домашнюю хозяйку. Моей единственной заботой стало: что она ест, что она пьет. И я горжусь этим…
Нам сказали, что мама скоро умрет. Доктор В., написавший книгу о престарелых, сказал мне, Линде и плачущему Дэвиду, что мы должны ее отпустить, что она уже уходит от нас, и прочее в том же духе. Что, когда мы захотим, он даст ей морфий. «Но разве нельзя дать ей шанс?» – «Вы говорите о ней или о себе?» Доктор В. посмотрел на меня как на капризную девчонку. «Какой вы видите ее жизнь? На каталке? До нового падения? С постоянной болью? Пожалуйста. Последний шанс. – Он вздохнул. – Ну хорошо. Попробуем антибиотики, поскольку у нее воспалительный процесс, а если начнется пневмония, ей конец». Мы с Линдой прижимались друг к другу. Я намекнула на капельницу, словно это была пища богов. Доктор дал согласие. Мы с Линдой были донельзя встревожены. «Мы сироты, – сказала Линда. – Я навела порядок у нее в саду, чтобы она порадовалась, вернувшись домой, а то трава проросла сквозь ворота. Но она ее больше не увидит». Мы плакали. Эндрю то ли еще не приехал, то ли уже был тогда с нами… нет, конечно, он уже был с нами, он не хотел, чтобы она страдала, такова была его реакция, и я его понимаю. Доктор дал мне понять, что такая настойчивость с моей стороны – это эгоизм. Это лучшее, что можно придумать для бедной мамы. Когда пришли ставить капельницу и она закричала, Эндрю в отчаянии вышел из комнаты, из сострадания. Я чувствовала себя ничтожеством.
Он вышел, в коридоре шептались. Линда была уверена, что мама может услышать, и я тоже так подумала. Мама спрашивала Эндрю, это правда, что она умирает, и он ответил: «Возможно». Я этого не знала. Мне она задала такой же вопрос, и я ответила: «Ну конечно, нет». Значит ли, что мама в такой же растерянности, что и мы?
Зачем ее мучить? Медбрат вернулся, чтобы поделиться с нами мыслью о том, что можно поставить капельницу в живот, под кожу, от нее не больно. Почему доктор не подумал об этом? Мама уже не вполне понимала, что вокруг происходит.
