Post-scriptum (1982-2013) полностью

Спала всего несколько часов, Серджио должны сделать компьютерную томографию, я проснулась в 5 часов, говорила с Фюльбером[120], он сказал, что все хорошо, потом я позвонила – не все хорошо, подозрительное затемнение на печени. Итак, то, чего опасались, подтвердилось, и, как при fast forward[121] пленки, видишь худшее и не можешь перестать об этом думать. Все это так пугает… Дорогой Серж. Ты говоришь мне, что это оперируется, что можно жить, если останется треть печени, что надо быть довольным, потому что надо жить, ты говорил это для нас. Серж, милый, перед лицом всего этого ты стал ребенком. Я сунула бы свои руки в огонь, если бы это изменило твою судьбу, я хотела бы проявить совершенно особенную любовь, только бы Господь хранил его, зачем он так уязвим? У меня было какое-то фантастическое чувство, что этого не случится, ведь он больше не пьет, он стал благоразумным, к счастью, прошел лечение в Американском госпитале, иначе болезнь упустили бы. Завтра я лечу в Англию повидать папу. Жак, умница, сказал: «Не поедем в горы, плевать на них, побудь с Сержем пятнадцатого». Интересна эта его способность быть всегда там, где нужно, не драматизируя, не теряя головы. Он умеет видеть главное, забыть о себе, забыть обо всем и мчаться туда, где должен быть.

Межев, пятница 17 марта

«Меня будут оперировать», – сказал мне Серж. Со вчерашнего дня у меня предчувствие, потом я попыталась быть такой же оптимисткой, как и он, нужно второе мнение, может, это всего-навсего киста, потом Филипп Леришом сказал мне, что он вовсе не болен, так что… Но в глубине души я знаю – с того момента, как сделали томографию. Серж говорит: «Я ведь храбрый малый, да?» Да, он храбрый малый. Даже позавчера он больше боялся укола перед рентгеном, чем результатов, был такой веселый и приподнятый, восхищался тем, как ловко ему сделали укол, никакой гематомы, хвалился, что почки у него работают прекрасно, огорчался болезни, но и только. Его хирург – мировая величина, признанная знаменитость, Серж говорит: «Вчера он был в Швейцарии». В этот раз он увезет с собой штанишки Манки, он не брал их, когда ему делали укол, потому что боялся, как бы не продырявили его кейс от Виттона. Вдруг мне показалось, что его простодушие, тот наивный ребенок, который всегда жил в нем и который особенно дает о себе знать сегодня вечером, милый и покорный, кроткий и благоразумный, под угрозой, и это меня пугает. Мы с Жаком играли в слова, они были такие грустные: милосердие, Иегова, сострадание, холокост… У Жака все слова выражали страдание, хрупкость. Поехали встречать детей на вокзал, я злилась на себя, почему эта напасть случилась с ним, Жак говорит, что я тут совершенно ни при чем, но мне это не помогает, я плачу, но это ничего не дает. Мой бедный Серж… Дети веселились, играли в снежки, было хорошо. Лу и я слепили снеговика, похожего на Сержа, волосы сделали из соломы, очень боялись, что хулиганы его разломают, Лу обняла его и поцеловала, пожелав доброй ночи, и чуть не расплакалась, она хотела, чтобы я унесла его на ночь на наш балкон. Я тоже чуть не расплакалась, снеговик был такой трогательный и уязвимый, с круглым лицом и выступающими скулами, как у Жака, потом я испугалась, что он похож на скелет, и добавила ему щеки, потом мне захотелось нос как у Сержа и сигарету в углу рта, – получился вылитый Серж. Черные камешки – для глаз, а Лу набрала тополиных семечек и сделала брови. Это был Серджио.

Вторник 11-е, 7:30