– Нет, давай-ка уточним. Ты больше не знаешь, кто я, и я не выкладываю тебе все свои мысли? В этом проблема? – Он сжал челюсти так, что скрипнули зубы. – Или в том, что я позволил себе поехать ночью покататься, поскольку твой храп мешал мне спать, и из этого следует, что я тебе изменяю, разрушая все, что мы создали? Первое или второе?
– Одно другого не исключает, Джейкоб. И первое, и второе, и много чего еще. И спасибо, что вывернул все наизнанку – теперь уже, оказывается, я виновата, что храплю во время беременности. Господи!
– Ты все неправильно интерпретируешь. И видишь во мне только самое худшее. Неужели я такой злостный преступник, не заслуживающий ни малейшего снисхождения?
Фиона не отвечала. Уперев руки в бока, она пристально изучала его лицо.
– Я никогда тебя не оскорблял. – Он повысил голос. – Не изменял. Пальцем тебя не трогал. Да, наверно, иногда со мной непросто, а с тобой разве нет? Давай все-таки попробуем друг друга понять!
– Да как тебя понять, если ты все время врешь? Непонятно даже, что именно нужно понять! Я не знаю, кто ты, Джейкоб. Не знаю, какого хрена творится в твоей голове. Ты обманываешь, изворачиваешься, отводишь свои чертовы глаза. Если ты мне не изменяешь, тогда что же ты делаешь? Представить страшно!
– Значит, ты хочешь абсолютной честности, да, Фиона? – заговорил он с усмешкой, бросив взгляд на соседский дом, где тотчас опустилась поднятая занавеска. – Я, значит, буду абсолютно честен, а ты вывернешь все наизнанку и используешь против меня, да? Дашь мне этой честностью по башке? Есть вещи, которые для этого мне слишком дороги! – отчеканил он. – Ты сама призналась, что не знаешь, кто я. А я-то думал, ты знаешь меня лучше, чем кто-либо. Мечты, мечты… теперь вот оказывается, что я тебе даже неприятен. Охренеть.
Он оперся руками о стену. Фиона смотрела враждебно. Ее молчание оглушало – уж лучше бы что-нибудь крикнула.
– Фиона, я тебя люблю. Но в данный момент ты у меня теплых чувств не вызываешь. Ты как свернувшаяся кольцом змея. Всегда. С тобой вообще невозможно расслабиться. Я все время хожу вокруг тебя на цыпочках, но так не может продолжаться вечно.
– Это ты сделал меня такой! – задохнулась она.
– Может быть, и я… – его голос смягчился.
– И я тебя за это ненавижу. Я не хочу такой быть.
– Мы такие, какие есть. И если нам никак не удается смириться с этим, возможно, действительно стоит распрощаться.
Он совсем не собирался это говорить. Ему даже и мысли подобные в голову не приходили, пока слова сами не сорвались с его губ. Фиона не ответила, и он, не давая себе времени сказать еще что-нибудь, зашагал прочь, покачиваясь на своих костылях.
Щурясь в утреннем свете, Алекс мчалась по шоссе М5. Не отрывая взгляд от дороги, она усердно, как мультяшный персонаж, терла глаза.
Вчера вечером она так и не расслабилась. Мизерные порции вина кончались, не успев начаться. После обязательного стакана воды она сразу, одну за другой, выпила две порции подряд. А потом стояла и с каким-то недоверчивым удивлением разглядывала раковину, словно вино исчезло в ней. Потребовалась вся ее сила воли, чтобы отойти к дивану и сделать паузу.
Несколько часов беспокойного, рваного сна. Не самое удачное утро, чтобы садиться за руль. Ну, по крайней мере, она вырвалась из кухни и занялась каким-то делом.
В первый – и последний – раз она ездила в Девон еще в средней школе, когда ей было двенадцать. Их возили на экскурсию – кататься на пони в Дартмурском парке и осваивать искусство фроттажа. С собой у нее была бутылка дешевой разбавленной водки – заначка на черный день, найденная за задней стенкой шкафа. Запивая ее апельсиновым соком из пакетиков, они втроем так нажрались, что две другие девчонки разделись чуть не догола; одну из них, Энни, даже отправили домой. Их организм еще не привык к алкоголю.
Боб перестал отвечать на звонки, так что она решила ехать. Вышла из дома с первыми лучами солнца. Вчера она весь вечер просидела по-турецки на полу, перебирая CD-диски: пыталась таким образом отвлечь себя от мысли о следующем бокале. Пение медсестры не выходило у нее из головы; она решила составить для Эми плей-лист и, не зная, с чего начать, в итоге просто разложила все диски вокруг себя, словно конфеты. Она и понятия не имела, что у нее столько музыки, пока не выгребла все с полок и не увидела эту кучу. Тысячи песен. Пыльные коробочки с обломанными уголками, о которых не вспоминали годами. Некоторые куплены еще в те времена, когда музыка была для нее всем. А о чем еще можно думать в пятнадцать?
Поскольку Джейкоб сказал, что Эми обожала Blur, решено было начать с них. Она подключила айфон к магнитоле – и сердце волновалось, узнавая щемяще-грустные, давно забытые хиты.
