Постоянство хищника полностью

Недавно она была на кладбище, чтобы дать ему знать: ты не забыт. Она не сняла со связки ключей брелок «Нью-Йорк джайантс», его подарок. Она им дорожила.

Людивина открыла окно, чтобы впустить свежий воздух, и это помогло, прояснило мозги. Навигатор сообщил, что она почти у цели. Поселок на южной окраине Бордо. Уединенный дом.

Естественно. Он каждый раз выбирает такой, верно? Это его критерий. Соседей нет, стены толстые. Как часто он переезжает, заметая следы? Каждый год? Раз в два года?

Последний поворот. Бывший дом Джонни Симановски стоял в тупике: на въезде сельскохозяйственный склад, с другой стороны водонапорная башня, а дальше ангары местной свалки. Дом прятался за крошечным перелеском и пустырем, на котором среди мусора стоял шест с табличкой «Свалка запрещена».

Занятно, но Людивина заметила, что там, где Симановски, часто есть водонапорная башня. Это для них обязательное условие? Какая-то особая символика? Доминирующий фаллический символ, но наполненный водой, основой жизни, женской по своей природе… Чересчур глубоко копаешь. Это всего лишь дурацкое совпадение.

Дом из красного кирпича не первой свежести окружала невысокая ветхая стена. Скорее всего, в начале двадцатого века это была небольшая роскошная летняя резиденция бордоской аристократии – должно быть, много раз переходила из рук в руки и с каждой сделкой спускалась на ступеньку ниже по социальной лестнице. Облезлые ставни висели на перекрученных петлях. Сад больше походил на пустырь с сорняками. Людивина заметила длинный гараж, примыкавший к низкому зданию. В глубине стоял серый сарай, следы шин указывали на то, что там регулярно паркуют автомобиль.

Первой странностью, которую заметила Людивина, выйдя из машины, оказался широкий скотч на почтовом ящике. Неудивительно, что корреспонденцию возвращали… в эту минуту она не думала ни о чем, кроме грядущего разочарования: дом пуст и некому рассказать, куда подевался Джонни Симановски.

Дверного звонка не оказалось. Пришлось толкнуть ржавую калитку и постучать в дверь под растрескавшимся козырьком.

При других обстоятельствах она бы все поняла по этому куску пленки. Джонни, получив уведомление из ветеринарной клиники, сообразил, что оставляет след, и сделал так, чтобы о нем забыли. Увы, каждое из пережитых разочарований подрывало уверенность Людивины в собственных суждениях, а желание, вернее, навязчивая идея спасти Хлою Меньян заставляла ломиться вперед, не давая себе времени подумать.

Если бы не жесткий арест Антони Симановски – который ничего им не дал – и фиаско у старшего сержанта Бардана, Людивина поступила бы иначе.

Но она больше не соблюдала нейтралитет. Ее восприятие сузилось, как бывает при подготовке к действию, когда адреналин, страх, волнение превращают зрение в туннельное, человек сосредоточен на одной точке впереди и не замечает остального. На тренировках Людивина умела этим управлять. Но по ходу долгого расследования, после все пережитого она попалась в эту ловушку, сама того не заметив.

На первый взгляд никто не должен был умереть в этот день.

Но когда Людивина толкнула калитку, чтобы подойти к дверям дома, было уже поздно.

«Ля-ля-ля-ля, ля-ля-ля!»

Он только что второй раз смыл с тела скраб, и его кожа была ярко-красной. Он тер гораздо сильнее, чем требовалось. Вдалеке из динамиков на весь дом звучал концерт Дворжака для виолончели с оркестром № 2 си минор, опус 104.

Дискомфорт скоро пройдет.

Это было частью ритуала. Сенсорная стимуляция.

Отшелушить как можно больше омертвевшей кожи, чтобы не оставлять на ней следов. Да, потом он ее отмоет, но лучше перебдеть, учитывая современные технологии, которыми вооружены легавые придурки… Ни одной улики – такова всякий раз была его цель.

Джонни вышел из душевой кабины и дал себе обсохнуть на воздухе. Джон – его настоящее имя, в честь Джона Мильтона, автора «Потерянного Рая». В детстве Джон не раз слышал эту историю. Адам и Ева согрешили и были изгнаны из рая, чтобы стать прародителями смертных. То есть рождать смерть. Отец обожал эту историю, но Джон считал, что имя Джонни прикольнее, и плевать хотел на Мильтона с его религиозным бредом. Смерть увлекала отца, но не его.

Зеркало запотело не целиком, он мог разглядеть изгибы своего тела: ему нравилось смотреть, как оно высыхает. Капли на коже сверкали, будто драгоценности, будто звезды, жаждущие прильнуть к нему, точно к центру вселенной. Он гордился своей фигурой. Не зря столько времени тратил на уход за собой.

Правда, эстетика была не главной целью, а следствием – приятным, но не запланированным.

Он качался, чтобы укрощать их. Не оставлять им ни шанса. Как только он подходил, им не на что было надеяться: у него были опыт и сила. Он легко мог их сломать. Его руки были как мощные тиски.