Старший сержант Жан-Феликс Бардан. Утверждал, что местный. Постоянно протирал очки, не в силах вынести малейшей соринки. Чуть раньше его хотели перевести – и это нужно проверить – в Бордо и окрестности… Именно он руководил всеми исследованиями в штабе. Держал в руках каждый документ, проводил первоначальную проверку. Мог изъять то, что хотел, или, наоборот, положить сверху то, что его устраивало.
Слова Антони Симановски из протокола: «Чтобы отомстить. Потому что обожает убивать. И уже начал».
Именно Бардан вытащил имя Антони из списков. Не Торранс, не Гильем, не она сама, а Бардан, старший сержант местной бригады, нашел серийного убийцу среди тысячи имен. Наметанный взгляд, острый ум.
Это было слишком.
У Людивины дрожали ноги.
Бардан только что взял двухдневный отгул, чтобы прийти в себя после трупов в колодце.
Она тут же отправила сообщение Рьесу с просьбой прислать домашний адрес Бардана. Даже если он обитает в местных казармах, у него вполне могло быть второе жилье, ферма или домик.
На экране появился адрес, затем сообщение:
«Хотите, чтобы я вызвал его в штаб?»
Людивина поспешно набрала: «Нет. Не трогайте его. Адрес взяла на всякий случай».
Она вернулась к машине, ввела координаты в навигатор и тронулась с места. Ей нужно было взглянуть на него. Не могла ждать, когда Торранс приедет в Жиструа и назовет новое имя Жана Симановски.
Когда Бардан не находился в казармах Энсисхайма, он жил в деревне на выезде из коммуны Болвиллер.
Она припарковалась у его дома с темно-коричневой черепичной крышей. Узкое длинное строение с крошечной деревянной пристройкой. Рядом стоял черный «фольксваген-поло».
Нет, но сбоку от дома был отдельный гараж.
На окне второго этажа шевельнулась занавеска. Там кто-то был.
Людивина вздохнула. Она ехала сюда недолго, но успела остыть.
Подозревать кого-то из своих – это уж слишком. Даже смешно. Забила себе голову догадками за неимением конкретных, осязаемых зацепок. Чтобы не терять надежду, заполнила пустоту самыми элементарными догадками. Недостойно ни ее, ни новых обязанностей в ДПН. Пора возвращаться в штаб. К тому, что важно.
Людивина взялась за ключ зажигания, готовая повернуть его. Но вместо этого вынула его и вышла из машины.
В следующее мгновение она звонила в дверь Бардана.
Людивина еще раз настойчиво нажала кнопку.
Внутри несколько раз прозвучал звонок, так, что было слышно на крыльце.
Кто-то торопливо подошел и открыл дверь.
Людивина не сразу узнала Жан-Феликса Бардана без очков, в спортивном костюме, небритого. Она вглядывалась в него, ища следы пластической операции, шрамы за ушами, у основания челюстей.
– Лейтенант? – удивился он. – У нас аврал? Почему вы не позвонили?
Она перестала оглядывать его и мило улыбнулась.
– Я помешала?
– Как вам сказать… Я… я собирался на пробежку.
– Можно войти?
Людивина старалась выглядеть естественной, но решительной, чтобы надавить на него. Бардан, не найдя повода отказать, отступил в сторону, пропуская ее. Она чувствовала, что помешала. Еще как помешала.
– У меня скоро визит к врачу, так что времени мало, уж извините, – наконец промямлил он.
Людивина как ни в чем не бывало прохаживалась по гостиной, примыкающей ко входу. Минималистичный декор. Белые стены, безупречно-белый диван, белый ворсистый плед. Журнальный столик и ковер тоже белые. Единственное, что выделяется, – паркет.
– Надеюсь, ничего серьезного? – спросила она.
– Нет-нет. Удаление зубного камня. Негламурно, знаю.
– Вы нормально себя чувствуете? Я так поняла, вас потрясло это дело.
Без очков Бардан выглядел моложе. И современнее. Людивина пыталась мысленно сравнить его лицо с фотографией юного Жана Симановски. Один и тот же человек? Возможно…
Бардан поднял брови, давая понять, что ему непросто.
– Вы, наверное, к такому привыкли. Для меня это был первый раз. Массовое захоронение. Сначала все было нормально, потом начались кошмары, и я почувствовал… даже не знаю, как сказать… Меня потащило на дно. Внезапно. Как будто придавило свинцовым одеялом. И все стало серым.
Что это? Расчет? Крик души? Людивина не могла его прочесть.
– Вчера вечером вы отлично поработали, – сказала она. – Без вас Симановски был бы еще на свободе. Вы его заметили.
– Только этим и утешаюсь.
В его глазах была непонятная Людивине завеса. Его терзает тьма, с которой он внезапно столкнулся, или нечто похуже? Внутренняя бездна, которая давным-давно поглотила его эмоции…
Кто знает.
