– Я пытаюсь вспомнить… Один из мальчиков Симановски все время читал одно и то же стихотворение. Ничему другому мы его научить не сумели. Нет, увы, не помню.
Перед обедом Людивина познакомилась с пенсионером, который работал бакалейщиком в районе, где жили Симановски. Он помнил эту необычную семью.
Старик принял Людивину в своем домике, где пахло тленом. Время застыло в 1970-х. Пожелтевшие фотографии на стенах, вздувшиеся обои, все эти безделушки, к которым сто лет не прикасались, – все это стало священным. В доме ощущалось отсутствие. Давнее отсутствие женщины. В этих стенах царили запустение и печаль. Повсюду валялись коробочки с лекарствами.
У старика было серое лицо, шею уродовали шрамы от тяжелых операций. Говорил он с каким-то присвистом.
– Ребятня все время болталась по улице! Бегали с собаками, грязные, как поросята. Так были похожи друг на друга, что не различишь. Один как-то украл у меня леденцы, я пожаловался матери, она поставила передо мной пятерых засранцев и спросила: «Который?» Я не сумел опознать, и она устроила взбучку всем!
– Помните их отца, Антони Симановски?
– Припоминаю. Работал на шахте до закрытия. Молчун был. Но мне не нравилось, как он смотрит. Всегда только искоса. Особенно на женщин… Он все глазел на мою дочку. Однажды я отвел его в сторонку и сказал: «Со своей женой веди себя, как хочешь, но, если подойдешь к моей девочке, я переломаю тебе обе руки!» Больше проблем не было.
– Кто-нибудь из сыновей вам запомнился? Был угрюмым? Жестоким?
– Все такие были. Сразу понятно, что их лупили дома. Затюканные пацаны. Да и мать никогда особо веселой не была. Еще когда не родила их, ходила как в воду опущенная. Я бы сказал, депрессивная. А потом все время беременная. Рожала одного за другим. Приходилось их как-то поднимать.
Бывший бакалейщик то и дело пил воду большими глотками, чтобы смочить горло.
– Вы, случайно, не встречали их в последнее время? – спросила Людивина. – Они сюда возвращались?
– Да нет. Вы же видели, как мы живем, здесь вам не Париж, делать особо нечего. Они не виноваты, что уехали. Хотя вряд ли оказались далеко. Я слышал, все еще отираются поблизости, но сам не встречал.
Видя, как тяжело старику дается разговор, как мучит его жажда, как он натягивает на себя шерстяное одеяло, Людивина поняла, что в доме пахнет не тленом, а смертью, которая медленно, терпеливо устраивается внутри его тела, ожидая своего часа. И час этот близок.
Она быстро попрощалась, затем прошлась по трем неинтересным свидетелям, но последний назвал ей адрес, где жил человек, который в детстве много лет дружил с одним из братьев Симановски.
По дороге подал голос телефон. Звонила школьная учительница, которой она оставила визитку.
– Я знала, что найду его! – торжествовала она. – Стихотворение, которое читал один из мальчиков! Я его нашла. Поднялась на чердак, где храню по экземпляру каждой книги, с которыми работала в школе. Бумаги на них пошло немало, хотя об этом никто не думает!
– Который из братьев?
– О, они были так похожи! Память меня подводит. Сами понимаете, с годами начинаешь все путать. У меня училось столько детей, что я не…
– Вы можете снять стихотворение на телефон и прислать мне на этот номер? – перебила Людивина, испугавшись, что конца воспоминаниям не будет. – Справитесь?
– Хотите, прочту его вам?
– Лучше сфотографируйте. Пусть останется документальное свидетельство.
– Это умно. А вы не знаете, куда деваются птицы после смерти?
– Что, простите?
Минуту спустя телефон завибрировал. Людивина прочла текст:
Вот откуда взялась одержимость Антони Симановски зловещими птичьими головами, которую он передал своим отпрыскам. Но это мало что давало.
Людивина позвонила в дверь Флориана Рейнара после трех часов дня, не очень надеясь застать, хотя знала, что работу он потерял.
Открыл светловолосый мужчина лет тридцати, с серьгой в ухе и с таким красным лицом, будто его замучила аллергия на воздух. Когда она показала ему жандармское удостоверение, он еще несколько секунд таращил глаза. Сложен он был неправильно, асимметрично: слишком длинная шея, обвисший овал лица, солома вместо волос, руки с выступающими суставами. Худой, высокий, нелепый человек.
– Мы можем поговорить? – с напором спросила она.
