– Я хотела убедиться, что вы держитесь, – объяснила она.
– Мило с вашей стороны, спасибо.
Он не предложил ей выпить, как будто не хотел, чтоб она задерживалась.
Людивина смотрела на стены, прислушиваясь к дому. Каким бы абсурдным это ни казалось, если Жан-Феликс Бардан на самом деле Жан Симановски, значит Хлоя Меньян сейчас здесь. Где-то в этом доме. По логике ее должны были спрятать в тихом, изолированном месте, вроде деревянной пристройки. Но та собрана из тонких досок, рядом живут соседи, извращенец не рискнул бы так долго держать там жертву, ведь были бы слышны крики. Другой вариант – подвал. Любимое место психопатов, не имеющее ничего общего с застенками из ужастиков. Подвал гораздо прагматичнее и психологичнее. Подвал практичен с точки зрения звукоизоляции, там редко бывают посторонние, его легко переоборудовать, не привлекая внимания. Кроме того, в этом месте – увы! – многих убийц в детстве подвергали жестоким наказаниям, держали взаперти, насиловали, пытали. В некотором смысле они воспроизводили детские травмы.
Когда Людивина приехала, она не заметила цокольных окон. Но это не исключало существования подвала. Она колебалась. Занавеска сдвинулась в комнате наверху. Оттуда спустился Бардан, ее настойчивые звонки смутили его.
Он держит ее в комнате? Как покорную жену? Это вряд ли, Людивина считала, что Харон III объективирует своих жертв, они недостойны переступать порог его спальни. Но профиль преступника лишь логические предположения, он нуждается в постоянной корректировке.
– Нальете мне чашку кофе? – нахально спросила она.
– Конечно.
– Покрепче, с заменителем сахара, если есть, и капельку молока.
Это займет его на время.
– Да, и можно воспользоваться вашей ванной?
– Туалет в коридоре.
– Мне бы именно в ванную. Женские проблемы. Уж извините.
– А-а-а… Ну тогда… – Он колебался. Потом смущенно произнес: – Наверху, слева от лестницы.
Людивина торжествующе сжала кулаки. Окажись ванная на первом этаже, ее план провалился бы.
Она быстро поднялась по ступенькам, увидела слева дверь, как он и сказал, и нашла ванную. Пустила воду, чтобы заглушить скрип пола, и посмотрела на дверь напротив. Если она правильно сориентировалась, именно там окно с занавеской. Людивина осторожно взялась за ручку вспотевшей ладонью. Она уже злилась на себя за приступ паранойи.
Но уже поздно, она зашла слишком далеко, чтобы отступить.
Дверь не поддалась. Заперта.
Внутри что-то зашевелилось.
Внизу умолкла кофемашина. Людивина не слышала, где Бардан.
Она попала в ловушку собственных измышлений.
Вариантов было всего ничего. Ворваться или отступить.
Но если Бардан – тот, кем она его считает, после ее визита он не рискнет оставить добычу дома. Он явно прочитал ее взгляд. И он хитер. Что-нибудь заподозрит и поймет. Как только Людивина уйдет, смертный приговор Хлое будет подписан.
Готова ли она поставить на карту жизнь этой женщины?
Она вспомнила семейную фотографию Хлои с мужем и дочерьми – ту, что висела на холодильнике. Ту, что лежала теперь в ее бумажнике.
И поморщилась. От злости на себя. На свои проклятые навязчивые идеи.
Она сделала шаг назад.
И с яростью врезала ногой по замку. Выверенным движением от бедра, чтобы усилить удар, который она оттачивала на тренировках по единоборствам.
Дерево громко затрещало, в комнате кто-то подпрыгнул, и Людивина ворвалась внутрь, держа руку на кобуре, готовая выдернуть пистолет.
Усатый мужик в трусах-боксерах свернулся калачиком на кровати у стены, до смерти напуганный вторжением.
Она все сразу поняла, а Бардан уже бежал вверх по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.
Людивина откинула голову назад, сгорая от стыда и злости на себя.
Жан-Феликс Бардан ошеломленно смотрел на нее из коридора.
Она облажалась.
Расследование ослепило ее. И она перегнула палку.
Длинные цепи безмолвно свисали с потолка ангара. Пыль и стойкий запах промышленной смазки заполняли помещение.
Людивина сидела на старом чурбане. Дальше, справа от нее, находилась дверь в подвал, в яму, где для нее все началось. Теперь ход был огорожен лентами. Прямо перед ней лежала огромная бетонная плита, закрывавшая вход в колодец «Гектор».
Генерал де Жюйя в безупречно отглаженной форме массировал затылок. Взгляд его полупрозрачных глаз блуждал по заросшему пустырю.
– Ориентация старшего сержанта Бардана – его личное дело, Ванкер, – произнес он. Тон был настолько суров, что даже акцент размазался под его тяжестью.
– Его ориентация ни при чем, генерал, – после паузы ответила Людивина, чтобы ее не заподозрили в гомофобии. И без того слишком много обвинений.
Он взглянул ей в лицо голубыми глазами. Твердо и устало.
