— Мам, — слишком серьезно зовет меня сын, опять вырывая из мыслей. Что же такое-то? У меня словно день воспоминаний случился, и что так разворотило мне все внутри — остается загадкой. Но собственное состояние начинает, слабо говоря, напрягать. А когда я поднимаю глаза на Илью, который сразу удивленно и опасливо таращится перед собой, а после начинает хмуриться, не сразу понимаю причину подобного несвойственного ему поведения. Но скосив взгляд, каменею на месте.
В это сложно поверить. Подобное разве что в чертовых сопливых фильмах случается или в мыльных сериальчиках в несколько тысяч серий, но в жизни? И я не знаю: это стечение обстоятельств, судьба или чья-то подстава, но напротив моего ребенка, глядя на того с неподдельным, плохо скрываемым шоком стоит Леша. Не заметить их похожесть невозможно. Даже слепой спокойно скажет, что они одной крови без всяких тестов ДНК. Тут только дурак может не понять, откуда ноги растут. А Леша не дурак, увы.
— Мам, — повторяет еще серьезнее Илья, а мне нечего ответить. Я потеряла дар речи, и язык, кажется, распух во рту, заполнив собой все пространство. Глаза режет, будто мне песка в лицо сыпанули, но я боюсь моргать. Или не могу. А может, вообще на мгновение забыла, как это делается, от наступившего шока. Как последняя дура, откровенно тупая причем, смотрю на поворачивающееся в мою сторону лицо бывшего мужа и шумно сглатываю. Леша же не торопится что-либо говорить. Сверлит взглядом меня, после скашивает глаза на сына… и так по кругу. Считает себя хозяином положения и явно ждет объяснений, даже не так… не ждет, а требует всем своим видом.
— Мам, — нервно дергает меня за руку Илья. Ребенок зол, ничего не понимает до конца, но то, что в его смышленую головку пришло подозрение, что что-то здесь нечисто — очевидно.
— Милый, сходи, вымой руки, скоро принесут твою пиццу, хорошо? — Стараюсь придать твердость голосу. Откровенно избавляюсь от сына на несколько минут, чтобы суметь хоть что-то сказать все еще стоящему над душой Леше.
— Я мороженое хочу, — недобро исподлобья стрельнув глазами в сторону отца, произносит. И понимает, что именно сейчас я не откажу. Видит подходящий момент для давления. Умный ребенок. Чертовски умный, и я бы возмутилась в другое время, но сейчас просто лезу за немногочисленными купюрами в кошелек и быстро отдаю. Провожая взглядом его удаляющуюся спину.
— Лина, — такой до боли знакомый, еще более глубокий и, кажется, как дорогое вино, лишь приобретший за годы выдержки новые вкусовые оттенки, потрясающий голос выбивает у меня из груди весь оставшийся воздух. За что? Вот просто за что мне это все? Жили мы себе и жили. Нет же, судьба решила пошутить. Разбить стекло моей реальности на осколки и раскрыть мою личную тайну последнему из людей, которых я бы хотела поставить в известность. За что, боже…
— Я ведь все правильно понял? — Впервые, пожалуй, за все время нашего знакомства с разговором напирает он, став его инициатором, а я как изваяние молчу. Ну а что я должна ответить? Удивиться, что он узнал меня? Или что увидел в нашем сыне себя?
Так вот, ни хрена удивительного. Я не изменилась совершенно за прошедшие почти шесть лет. Разве что внутри, но мы сейчас обсуждаем вопрос внешности. Да и он такой же, как и был, будто прошло всего пару месяцев с момента нашего разрыва.
— Почему? — прищурившись, спрашивает, пытаясь в который раз выбить из меня хоть слово в ответ.
А я лишь пожимаю плечами. Что значит почему? Почему не сказала о сыне? А смысл? Мы закончили на весьма плохой ноте, и бежать к нему с известием о беременности было бы жалко и глупо. Выглядело бы как попытка все вернуть. Как попытка дать нам шанс. А у меня четко выстроились иные приоритеты с первой же минуты после известия. И Леше места там не оказалось. Совсем.
— Ты не имела права скрывать от меня сына. Не имела, черт тебя дери, права. — Слишком редко я видела его по-настоящему взбешенным. Слишком редко он показывал неподдельные, сильные эмоции. Слишком редко. И вот я убеждаюсь в том, что да, он может. Оказывается, способен быть не просто красивой статуей, изредка меняющей выражение лица.
Молчу. Все еще или вопреки всему, но молчу. Смотрю, как к столу подходит официантка и ставит на подносе пиццу. Как разливает, ошибочно решив, что мы все вместе, в три разных стакана прохладный виноградный сок. Расставляет три чистые тарелки с приборами. Вежливо улыбается и удаляется. А я на грани истерики.
Это не может быть правдой. Все происходящее сейчас — вероятно, дурной сон, в котором я застряла, уснув на кухне во время ожидания, когда будет готов миллионный за эти годы корж для торта. Или же я просто прикорнула в машине, пока Илья на тренировке по волейболу.
