Однако слабая надежда теплится внутри и порой, пусть и редко, получая подпитку, крепнет, что, а может, может, он все же сорвется. И это что-то изменит. Или окончательно остановит. Потому что, как он говорил? Одностороннего безумия не бывает. В этом горим мы оба. И только лишь это успокаивает. А Микель отвлекает. Так и живем.
Так и живем… Ни слова друг другу. Вообще ничего. Ни привет, ни пока. Даже легкого кивка. Только глаза в глаза и то редко. И это как-то слишком фатально. Будто я его теряю, или он меня. А может, обоюдно страдаем. Упрямые и гордые. Повязанные по рукам и ногам. Не малолетки ведь. Это у них все проще простого. А тут от неправильного решения жизни начнут рушиться.
И никто не подскажет, как правильно. Вопрос лишь в том: насколько каждый из нас эгоист. Насколько. Каждый. Эгоист. Насколько?! А? А сверху снова тихо. Кто бы сомневался…
========== 17. ==========
Удивительно, но это становится уже привычным: разговаривать по ночам с Микелем, терпеть молчаливый игнор Леши и как вишенка сверху — исчезновение Кирилла. Первое относится к приятному. Второе к болезненному. Третье же… что-то странное. Вокруг вообще все слишком странное. Давно вышедшее за рамки чего-то нормального в самом масштабном и размытом понимании. И как-то неумолимо текут день за днем, миновав успешно долбаное четырнадцатое февраля. И скоро весна, что невооруженным глазом заметно по унылой погоде. Тоскливая капель не улучшает настроения. Порывистый ветер треплет бедные деревья… а в душе сквозняк еще хуже.
Илья в довершении всего, будто и без того проблем недостаточно, с каждым днем ноет все больше. Ему мало отца. Как-то тотально мало. Не устраивая истерик, он просто грустит и дуется. А вместо того чтобы успокоить сына, Леша методично вбивает ему в голову мысль о нашем скором переезде. В квартиру Алексеева. В паре кварталов от нашего текущего дома. Четырехкомнатную, чтоб его. И мое сопротивление никого не волнует. А вопросы, резонируя от стен, оседают не получая ответов.
— Принимая такие серьезные решения и давая голословные обещания ребенку, ты обязан советоваться со мной. — Не помню, который раз кряду я повторяю заученное назубок предложение. Оно слетает с губ каждый божий день при появлении бывшего мужа. И лишь изредка я получаю хотя бы взгляд. Это злит. Неимоверно злит. Я уже на грани кипения и в настоящей чертовой ярости. А ему насрать. Так очевидно и демонстративно, что мне хочется раскроить ему череп, чтобы найти ответы. — Леша, мать твою. — Сегодня у меня тормозов нет. Всему виной чертов недосып и мигрень, которая всегда объявляется в определенные дни месяца.
Не удивительно совершенно, что он делает вид будто не слышит. Только вот ребенок в ванной, и ему некуда спрятаться и не за кого.
— А ты мать мою не трогай, она удивительная женщина была.
Вздрагиваю. Всего за секунду растеряв уверенность в своих действиях. Внимательно смотрю на его равнодушное выражение лица. Сжимаю руки в кулаки и продолжаю.
— Или ты начинаешь идти на контакт, или я буду в противовес твоей самовольности выдвигать условия. Хочешь поиграть в перетяжку каната? Ты настолько уверен в своей непобедимости? — Как же раздражает эта гребаная идеальная статуя на собственном диване. И я понимаю, что у меня банальнейший ПМС и вообще гормоны изо всех щелей выкипают. Но сдерживаться, молчать, терпеть и подчиняться? Хера с два. — Тебе напомнить кое-что?
— Или ты переезжаешь добровольно, или я начинаю продвигать идею с насильственным разделом опеки. Я не хочу судиться, но буду, если ты не засунешь свою гордость в задницу, Лина. — Злюсь не только я. Что вообще не новость.
Шумно сглатываю. Пытаюсь удержать себя в руках, что очень сложно. Потому что вместо полюбовного разрешения проблем снова сыплются угрозы. И оба хороши, я знаю. Но если во мне говорит отчаянная неудовлетворенность и безответное, как мне кажется, если судить по нему, чувство. То что движет им? Только ли желание комфортно устроить ребенка и обеспечить безбедное существование, как плату за то, что его нет рядом столько, сколько требует Илья? Потому как с моего угла обзора ситуации вся выглядит чуток иначе. Он снова берет все под контроль, причем тотальный. И гребаная Алексеевская тирания не прекращается. И вряд ли вообще прекратится.
— А знаешь, годы идут, а ты все тот же. — И откуда столько концентрированного презрения в голосе? Не знаю. — Хотя, что-то все же стало иным. — Задумчиво слегка продолжаю, не меняя градуса. — Ты стал еще деспотичнее. И если раньше рядом с тобой можно было хоть и с трудом, но дышать. То теперь… Ты, черт возьми, душишь своими решениями и угрозами. И я безумно рада, что я не твоя жена. — Киваю в подтверждение своих слов. — Да, я очень рада этому факту.
С наслаждением впитываю бурю карих глаз. Буквально ликую от его бешенства, такого неприкрытого сейчас. Слежу за тем, как сжимаются чертовски сексуальные и такие сильные пальцы на подлокотнике кресла, побелевшие… Красота.
