Не помню, как оказываюсь прижата к двери комнаты. Дорога в такси стерлась из памяти ощущениями его губ и рук, потому что едва за нами закрылась дверца автомобиля, обоих сорвало с катушек. И мне даже жалко нашего таксиста, потому что видел он сегодня многое. И так все жадно и на надрыве. И столько концентрируемой неразбавленной страсти в каждом поцелуе. Но, несмотря на это, никакой спешки. Мы все еще в одежде. Оба.
— О мой бог, Лина, я же хотел все сделать иначе, — уткнувшись в мой лоб, переводит дыхание. Смотрит медовыми глазами, теплыми-теплыми, растаявшими. Гладит поясницу горячими пальцами, что пробрались под футболку.
А я коварно, как в замедленной съемке, провожу с нажимом пальцами по его ширинке. Чувствуя, как напрягается еще сильнее плоть от моих действий.
— Душ? — А в глазах столько нетерпения, тонна. Его сейчас к чертям взорвет, но пытается быть благородным и показать, что спешить некуда и вообще тот факт, что мы таки оказались снова в одной постели, почти случайность. Ну и почти оказались. Дело пары минут.
Снова провожу, но уже всей ладонью, закусываю нижнюю губу. Какой, мать его, душ? У меня секса не было с момента отъезда с курорта. И так вся как оголенный нерв.
— К черту, — срывается. Умница мальчик. Буквально набрасывает и за считанные минуты, я без обуви, без футболки, без лифчика и с расстегнутыми штанами. Ремень летит куда-то под ноги. Штаны поддаются нехотя, но все же соскальзывают с тела. Следом летит порядком влажное белье. А после руками упираясь в стену, скребу ногтями, потому что поцелуи вдоль спины и сильные руки на ягодицах — взрывоопасный коктейль. Слишком взрывоопасный, чтобы не застонать в голос от легкого укуса в шею и сладкой боли от оттянутых волос, которые он намотал себе на руку. Чертов хвост буквально просился, чтобы он поступил с ним подобным образом.
Оглушающий звук расстегивающейся ширинки. Сводящее с ума касание влажной головки к моей наэлектризованной коже. И я без лишних слов прогибаюсь сильнее ему навстречу. Подставляясь как течная кошка, потому что терпеть это напряжение становится больно. Да и зачем терпеть?
Глубоко внутрь, идеальная и такая нужная твердость и сказочно-бешеный ритм, под аккомпанемент моих вскриков на каждый толчок. И так хорошо от мысли, что можно не сдерживаться. И легкие горят от нехватки воздуха. А во рту до самого горла все пересохло. Жадно облизываю губы. Впиваюсь ногтями в бедные обои, и мне кажется, что, когда буду кончать, я попросту сдеру их к чертовой матери, ибо ощущения бомбические. Такие же невероятные, как и чуть больше месяца назад. Тело помнит качественные ласки и с удовольствием впитывает. Ему знакомо как хорошо может быть с этим мужчиной. И мысли о Леше не так болезненно пульсируют в сознании. Отгоняются волной истинного вожделения, животного и неудержимого. Я не могу вытравить его изнутри, но эта проклятая любовь не мешает мне задыхаться от подступающего оргазма.
И мужские стоны — это нечто слегка запретное и довольно редкое. Но так сильно бьет по отъехавшему вконец мозгу, что я, не считая нужным оттягивать момент, с наслаждением отпускаю себя, чтобы уже в следующую секунду ощутить сокрушительную волну прошедшего по телу удовольствия и с силой сжать внутри себя член. Кончить так долгожданно и потрясающе. Чувствуя ответную реакцию и горячую вязкую жидкость, что стекает по возбужденной плоти, спускаясь к бедрам.
— А вот теперь душ, — шепчу, повернувшись. Сама целуя ошалевшего от этого мощного взрыва Микеля. Обнимаю, влипая вспотевшим телом. Кожа к коже, бешено бьющееся сердце к сердцу.
— Боже, сладкая, это было великолепно, — благодарные губы. Чуть более нежные руки.
— И будет еще лучше, я никуда не спешу.
— Боюсь, если мы будем продолжать в том же темпе, меня надолго не хватит, — посмеивается и окунает в томный взгляд тягуче ирисковых глаз.
— Тебя-то не хватит? Не прибедняйся.
— Слушай, мы и без того побили мой личный рекорд сейчас. Чуть больше пяти минут?
— У тебя давно кто-то был?
— Да, ты.
— Вот тебе и ответ, милый. — Утаскиваю несопротивляющегося в душ. И как-то аномально тепло в груди от знания, что после меня это тело никого не «любило». Настолько тепло, что обида на Лешу снова просыпается, лениво, но просыпается. Он-то явно не монах. Совсем. Блин, обещала же себе не думать о нем, хотя бы сегодня. Но это, вероятно, сильнее меня. Гребаная любовь намного сильнее меня. И я так измучена…
Почему вы, там сверху, вместо того чтобы вылечить меня от этой смертельной нужды по Алексееву, забавляетесь моими страданиями? Неужели так весело смотреть, как я схожу с ума, не имея возможности быть хотя бы просто рядом с тем, по кому сердце болит? И ведь тоска уже вконец извела потрепанную душу. Настолько сильно, что даже идеальный любовник рядом не помогает совершенно. И не будь маленького, такого близкого и самого любимого существа от моей плоти и крови, я бы отважилась на что-то очень страшное. Отважилась бы… Только бы не дать огромной черной дыре в груди дальше расти. Только бы не дать.
Кто бы там ни был сверху, иди ты на хуй. Иди ты на хуй. Я устала.
