— А как же стол? — Сама невинность с задранной майкой и оттеняющими загар бежевыми трусиками. Милость какая. Неужели не хочется трахнуть? Я бы трахнула.
— Не убежит, — слишком резко для равнодушного. Слишком быстро, будто ищет путь отступления и отсрочку.
Что же. Хочет кофе, будет ему кофе. Обеими руками схватившись как за шест, подбираю к себе ближе ноги и плавно встаю, чуть ли не обтираясь об ножку. Чтобы после неспешно прошествовать на кухню, кожей чувствуя хлесткий взгляд, кинутый вдогонку. Терпит? Пусть терпит. Зато я развлекусь. Если не свихнусь от собственной игры. Возможно, глупой и неуместной. Кто же спорит-то? Только долбаное сердце просит хоть какого-то развития событий, а тело слишком соскучилось без долгожданного напора. Уже скрутило все в узел давным-давно. Болезненный требовательный узел.
Рассыпаю сахар, потому что пальцы подрагивают. Открываю окно и закуриваю. Назло и потому, что самой нужна передышка. Впереди две чертовы ножки, и раз уж начала, то заканчивать нужно в том же духе. Только вот между ног дискомфортно. Потому что не сухо. Рядом с ним в принципе сухо быть не может. Бля… Зря, наверное, все-таки я заварила эту кашу. Наверное. Или не зря?..
Довариваю. Докуриваю. Возвращаюсь тихо с кружками в руках. Натыкаюсь на его фигуру, сидящую на диване с закрытыми глазами. Напряженный, трущий рукой переносицу. А ширинка-то у Леши вздыблена. И от увиденного треплет уже меня. Слюна скапливается во рту, и если честно, я бы даже встала на колени и отсосала ему без зазрения совести. Если бы намекнул или попросил. Потому что нет ничего хуже, когда ты хочешь сделать человеку приятно, а он отталкивает. Это настолько унизительно, что я когда-то очень давно зареклась делать нечто такое. Пусть и уверена сейчас почти на сто процентов, что в этом случае он не будет против. Но в том-то и дело, что почти.
— Кофе? — Твою ж мать, а у меня-то что с голосом? Палево. Какое же палево. И карие глаза напротив реагируют мгновенно. Ставя в известность о том, что он все видит и знает. И что теперь?
А ничего. Мы молча пьем обжигающий напиток. Чтобы после отставить чашки на пол и продолжить. Только теперь сидеть под его взглядом — это как на электрическом стуле. Меня разве что не трясет как осиновый лист на ветру. И предательская влага ощутима, потому что от малейшего моего движения — а ерзаю я не в пример часто для провокаторши — чувствуется, особенно когда тонкая ткань мягко скользит по телу. И, пожалуйста, если вы там все-таки есть сверху, ну хоть кто-нибудь, отвлекитесь и помогите. Потому что если он увидит и ничего не сделает, я с ума сойду. А если еще и подъебнет, то сгорю от стыда.
Встаю, ноги дрожат. Стираю выступившую каплю пота на лбу. Сажусь рядом с последней пыточной ножкой. Стопроцентно пыточной. И, блин, жалею все же. Распалила. Расшатала вконец себя. Нафантазировала черти что. А надо ли было?
Отвертка выпадает у Леши из руки. Сжимает ту в кулак, поднимает и продолжает. Тяжело вздыхает, сжимает челюсть и, кажется, с минуты на минуту или сорвется, или психанет. Опускаю глаза, замечаю маленькую капельку, мое собственное преступление на светлом белье. Как там говорят? Тебе не стыдно? Стыдно, когда видно. И видно ведь. Только не стыдно, а жарко как в печи. И чертова ножка стола теперь скорее якорь, чем предмет манипуляции. И мозги напрочь отшибает. Только желание набатом по голове бьет. Все сужается до его рук в считанных сантиметрах. И его глаз как у самого демона из преисподней. Ну, вот если невмоготу, то зачем мучиться и терпеть? Раньше ничто не мешало приходить ко мне и домогаться на твердом кухонном полу. А тут и ковер мягкий, и в квартире пусто, и что очевидно, я совершенно ничего не имею против.
Но ножка прикручена. Алексеев все еще показывает чудеса выдержки. Увы.
— Вставай, — отводит глаза. С чего бы это? Ехидно просится мысль. Переворачивает стол, а я трусливо падаю на диван и пытаюсь восстановить дыхание и унять дрожь в теле.
Нервно проводит рукой по волосам. Поправляет рукава с каменным лицом. И бросает настолько обжигающий взгляд, перед тем как уйти, что у меня все внутри млеет еще сильнее. А звук закрывающейся двери отдается болью внутри. Все же ушел. Все же выдержал. И собственное фиаско убивает. Обижает и расстраивает. Становится невыносимо тоскливо и одиноко. В который раз уже. Давно пора как бы привыкнуть и не реагировать так остро, только вот не получается. А чувства как назло лишь набирают обороты. Хотя куда уж. КУДА?!
***
Восьмое марта. Чудесный день, когда мужская часть населения упорно задаривает свои годовые косяки. День, когда женщин превозносят, будто в остальные этого делать не имеет смысла. Как удобно, не правда ли? И то ли мое отношение к праздникам какое-то кривое и однобокое, то ли настроение из-за Алексеева куда дерьмовее, чем было. Но приезд Микеля радует не настолько сильно, насколько было бы, хм, правильно.
