Нарчатка шутку оценила и крепко связала руки ему за спиной. С крутого берега реки, заросшего кустарником и невысокими елями, он спускался первым, а Нарчатка руководила, подсказывая, куда лучше свернуть и как лучше пройти. Мокрый песчаник осыпался под ногами, прошлогодняя хвоя приятно похрустывала. Тяжелая поступь Нарчатки и уверенная рука, иногда поддерживающая его за локоть, подарили Эгиру почти забытое чувство безопасности. С какой-то тоской он, мешая дорогими туфлями снег и грязь, обезоруженный и со связанными руками ощущал себя бессмертным. Наверное, это и есть то, что принято называть материнской заботой. От насыщенного кислородом хвойного воздуха немного кружилась голова. Хотя, возможно, это было из-за того, что он последний раз ел… вчера утром? Он не помнил.
Река шумела все ближе, берег потихоньку понижался. Иногда Эгир запинался о камни и корни и ежился от сырости. Веревка впивалась в запястья: от ее удушливых объятий пальцы сразу же закоченели. Перчатки, торчащие из кармана пальто, смотрели на него с насмешливым укором.
Небольшая верфь и несколько зданий под склады выглядели, как нахохлившиеся на холоде воробьи. Свежий снег уже был утрамбован и чернел цепочками следов. Оконосцы и взятые в заложники рабочие доков, дымя вонючими сигаретами, прервались и мрачно посмотрели на невозмутимую Нарчатку, будто она посадила на поводок настоящего дракона. Впрочем, так оно и было. Эгир шел, делая вид, что побежден, но при этом считал людей, машины, оружие, примечал накатанные колеи. Возле наполовину разгруженного грузовика с ящиками из «Цваральга» он на секунду сцепился взглядом с перепуганными и злобными глазами чумазого мальчишки. Эгир не мог похвастаться народной любовью и прекрасно знал, что его лицо не вызывает восхищения. Отвлекшись на мальчишку, он чуть не выдохнул от восхищения. «Нагльфар». Конечно, он видел броненосец издалека, но теперь, когда он возвышался перед ним как стальная, пыхтящая, дрожащая и угрожающая гора, Эгир невольно содрогнулся. Он вскинул голову, отбрасывая волосы со лба, и прищурился, оценивая башенную артиллерийскую установку. Броненосец извергал Утгард. Эгир чувствовал его запах в воздухе, ощущал костями. Высунув язык, он поймал на его кончик снежинку и сплюнул: Утгард был и там.
На палубу их пустили беспрепятственно. Поднимаясь по трапу, Эгир невольно взглянул между железными ступеньками на реку, скованную утгардовым холодом. За барбетной установкой стояли два оконосца и внимательно пялились на поверхность замерзшей реки, но Эгира интересовали не они. Доктор Санни Ай, снова одетая в привычный белый халат, встречала его с застывшей улыбкой. Он вздрогнул. От холода, конечно, а не от той потаенной ненависти, плескающейся в ее остекленевших глазах. Санни была… ошибкой его юности. Воплощением его глупости. Отражением его ненависти к самому себе. Огненной, пылкой противоположностью деликатной прохладной вежливости его жены.
– Я привела его, как и обещала, – сказала Нарчатка.
– Игриафа-ас будет рад. – За приклеенной улыбкой таилась тьма. – Идемте за мной.
В трюм Санни спускалась первой, звонко цокая каблуками по внутренним трапам. За ней – Эгир, чуть подталкиваемый Нарчаткой. Однообразные коридоры и каюты сменяли друг друга, но Эгиру и не требовалось ориентироваться. Он чувствовал, что отца на броненосце нет. Последним, что он увидел перед тем, как захлопнулась дверь тюремной камеры, были лица женщин: озадаченное у Нарчатки и полное ненависти у Санни Ай. Лязг запираемого замка отозвался тупой болью в голове.
Эгир оглядел привинченную к полу железную койку с тонким матрасом, привинченный столик и отхожее ведро – всю обстановку его камеры. В крошечный иллюминатор он видел кусочек верфи, заставленный ящиками. Усмехнувшись, лег на кровать, свесив в проход слишком длинные для кровати ноги, и прикрыл глаза. Ему надо было экономить силы. Хейм рано или поздно явится. И тогда Эгир покажет ему, что значит нападать на город, который он считает своим.
Так он провел остаток дня и беспокойную ночь. Спал урывками, прислушиваясь к гулу мотора, шагам, звукам броненосца. Утром дверь резко распахнулась, ударяя о стену. Эгир сел, потирая одеревеневшую шею и ожидая все что угодно, но в каюту ввалился мальчишка, закутанный в шарф по самый нос. Завтрак из каши и стакана воды он быстро поставил на столик и вышел, споткнувшись о порожек.
Весь день Эгир медитировал, прерываясь лишь на то, чтобы взглянуть в иллюминатор и удостовериться, что его кусочек верфи на месте. Мальчишка зашел еще раз вечером, принес ужин и, не поднимая глаз, исчез. Утром Эгир резко проснулся, будто его ударили по лицу. Хватая ртом воздух, он вцепился в железную спинку кровати, словно пытаясь восстановить равновесие. Наверху, на палубе, что-то происходило, он чувствовал. На «Нагльфар» пожаловал Хейм Иргиафа.
Восстанавливая дыхание, Эгир провел рукой по лицу и понял, что из носа течет кровь. Усмехнувшись, он уставился на окровавленные пальцы и не сразу понял, что дверь его камеры открыта и на пороге, морщась от запаха, стоит Нарчатка.
