— Видели, видели, что за колхозник? Да он же летун! — нагнетал дело Диброва. — Ему все равно где. Он и колхоз может бросить!
«Ах, ты вон куда целишь! — вознегодовало все в Антоне. — Хочешь подмять под себя, положить на лопатки. Колхозом пристращал: попробуй, мол, брось — не бросишь. Да и все остальные хороши. Сидят, словно им рты зерном набили, ни слова…»
Антону наяву увиделся его друг Гнат Дымарь. Вспомнил последний разговор с ним. Гнат работает в Бердянске на заводе «Азовкабель», замещает начальника по техническому снабжению. Приглашал: «Приходь до нас. Директором не обещаю, но грузчиком — зачислю. Заработки на высоте. Так что, будь ласка!» Никогда в голову не приходила мысль, чтобы покинуть слободу и перебраться в город. Но сейчас мелькнула. Мозг Антона в данную минуту был до того разгорячен, что в нем и не такое могло родиться.
— Провоцируешь на уход? Добро, провокацию принимаю! Но тебе не сдамся и не попрошу пощады. Если пойду с тобой на мировую, сам себе после наплюю в глаза!
Вот такое сложилось совещание. И понятно, никто его переиначить уже не мог — ни Диброва, ни Волноваха, ни остальные. Разбрызгивая зерно, словно воду, Антон выбрел из вороха, по-будничному спокойно снял по очереди ботинки, вытряхнул из них пшеницу, обулся и пошагал широко, ходко в сторону слободы.
Заводской автобус — крытая фанерой полуторка — объезжает слободу, собирая поодиночке своих пассажиров — рабочих. Этот автобус ночует в слободе, так как его водитель Псур тоже слободской житель. С утра пораньше Псур заливает в радиатор ведро кипятку, отогревает двигатель, заводит машину и отправляется в рейс. Вывернувшись из своего проулка, держит путь через Компанейцеву балку, мимо конторы колхоза Чапаева, мимо паровой мельницы. Достигнув магазина, поворачивает влево, поднимается проулком вверх еще на две улицы. Пассажиров подбирает и дробно и купно. То ли у конторы, то ли у мельницы, то ли у поворотного столба.
Псур притормозил машину. Антон, на ходу застегивая молнию теплой флотской куртки, схватился за доску заднего борта и, подпрыгнув, легко влез в кузов. Толкаясь и зубоскаля, хлопцы раздвинулись на сиденье, давая место новому пассажиру, не преминув пошутить:
— Долго же ты от Паниного пупка отлипаешь!
— Видать, медом намазан!
И стеснило фанерную будку от внезапного хохота.
— Заржали, дьяволы косолапые! — пробасил беззлобно Антон. Обратившись к соседу справа, попросил: — Лавро, дай твоего самосаду погреться, а то замерз, аж душа трусится.
— Разве Паня плохо греет? — спросили из-за спины.
Кто-то ответил за Антона:
— Она взяла развод. Теперь ночует на ферме возле телят.
И ненарочно задели самое больное. Антонова жена, Паня, как и Охрим Тарасович, его отец, не признает его ухода из колхоза. Ежевечерний их разговор начинается примерно так:
— Чего бовтаться по грязюке туда-сюда? Двадцать три километра — не близкий свет.
— Обещали комнату дать в заводском доме. Знаешь, сколько на горе строят корпусов? Гнат Дымарь уже получил…
— Не нужен мне твой Гнат, и корпуса твои ни к чему. Чего я туда поеду? Ни садка, ни огорода. Чтобы я за пучком укропа на рынок бегала? Не побегу — хоть зарежь!
Свекор помогает невестке:
— Черте-те что! Был человеком, стал грузчиком. Людям стыдно сказать. Собрались вахлаки, такие же, как и ты, ездиют, что цыгане, шатром напнутые.
Только Юрко радовался отцовскому уходу в город. Скоро он с гордостью сможет объявить всем в школе: «Переезжаем в Бердянск!» В его мальчишеском воображении Бердянск рисовался сказочно прекрасным и богатым миром. Юрко знал, что оттуда ему привезли ботинки, поскрипывающие хромовым скрипом, пальтишко, сладко пахнущее новой материей, кепчонку с твердым лаковым козырьком. И еще слышал Юрко про корабли, про море. Да как же можно не любить Бердянска! И разве стоит менять его на пучок укропу? Сын принял сторону отца. Держась за полу Антонова кителя, просил:
— Па, купишь мне удочку?
Антон бережно накрывал его лохматую головку огромной ладонью, и тотчас все нападки жены и отца становились ничего не стоящими.
Машина-будка покачивается с борта на борт, подпрыгивает на колдобинах. Заполненная живым зыбким грузом, взбирается за Ольгином на гору, надсадно воя. Под уклон идет накатом, при выключенном сцеплении. В тишине раннего утра слышно резиновое лопотание старых шин с наваренными протекторами да глухое поскрипывание деревянных бортов при усадке на ямах. За горбатым мостком снова подъем, но уже более пологий. А там и село Кенгес. Оно остается слева, как бы сползая вниз с пригорка. Дорога же бежит по хребтине бугра, на самом юру, с нее все видно и вперед, и назад, и в стороны: и Новоспасовку, оставшуюся в дымном логу, и обе Петровки — Новую и Старую, сереющие слева у лимана, и Бердянск, вызревающий впереди трубами верхних заводов, и море, вставшее на дыбки, стеклянно тускнеющее при слабых лучах рассвета.
