— Чув, братуня, шо кажуть люди?.. Действительно, меня с Полькой брали в эту, как ее, в летную школу. — Он говорил о Полине Осипенко. — Ага, ей-бо, не брешу! Нас же Диброва, председатель колхозу… знаешь его чи не знаешь? — приблизил лицо к Антоновой груди.
— Ну?
— Он нас обоих с Полькой вызывав и пытав. Сперва меня пытав, потом Польку Дудничку… Она ж Дениса Дудника дочка. Это она опосля стала Осипенко, по второму замужеству. Помнишь ее чи не помнишь? — Снова чуть ли не уткнулся носом в Антонов китель.
— Заладил!
— Вот. Диброва вызвал нас с Полькой и пытае. Есть, говорит, разнарядка — вам разом идти в летчики. Ну, Полька, конечно, баба: сразу в слезы, куды, мол, я пойду! А я — не. Говорю, пиши, любый наш руководитель, товарищ Диброва, меня первого в летчики, а она пусть остается. Ее бабское дело возле курчат крутиться. Так и записали. Постригли меня, побрили, дали надеть все чистое и повезли в город, значит, в Бердянку. А там — осечка. Оказалось, славный мой братуня, жинка моя — не видеть бы ей дороги обратно! — поперед меня доскакала на своих двоих до Бердянки, упала в ноги военкому, запричитала: «Шо ж вы робите? Без ножа режете! Семеро человек семьи остается дома, а его, кормильца-поильца, в летчики уводите?» И шо ты думаешь, отбила-таки. Завернули Фанаса до свиней, а Полину взяли, поскольку одинокая была. Не-не, брешу, не одинокая! Ты же знаешь, она тогда за Степу Говяза вышла замуж, а он вскоре в летчики подался, так что солдаткой осталась, и бездетная была к тому же. У меня детей густо, у нее — пусто. Вот она и полетела, а я нет. Справедливо, Тоша, га? Скажи! Ей и ордена, ей и хату новую поставили, ей и все остальное. А кто она — баба бабой!
— При чем тут ордена, при чем новая хата? — Антон, видать, обиделся за Полину. Ему даже показалось, она промелькнула вон там, с короткой прической, в белой кофте, туго-натуго обтягивающей крупные груди.
— Не, Тоша, это я так! Я в том смысле, что вот, мол, баба, а мужика обскакала.
Люди уже привыкли к тому, что на всех празднествах, во время любых демонстраций Фанас Евтыхович становился постоянным, хотя и самозваным, командиром. Смеясь, не принимая его всерьез, все-таки подчинялись его командам, исполняли их. Когда председатель Диброва появился на крыльце конторы, Фанас Евтыхович посчитал, что пора. Тонким голосом врастяжку заверещал на весь майдан:
— В колонны… по восьмеро-о-о… стройся!
Люди долго толкались, гомоня и хохоча. Многие не находили себе места. Таких Фанас брал за рукав или, подталкивая в бока, загонял в ряды. Молодицы упирались, поигрывая плечами, деланно сердились:
— У-юй, сатана, я же щекотки до смерти боюся!
— Та не лапай, а то Юхиму скажу!
— А за мене и заступиться некому…
Когда игра сильно затягивалась, мужики, посерьезнев, замечали:
— Становитесь, девчата. Шо вы, як овцы, курдюками потряхиваете. Хватит!
Впереди появилось знамя колхоза. Фанас Евтыхович испросил Дибровино разрешение:
— Можно вести?
— В час добрый!
— Колонны-ы-ы, слухай мене… Шагом арш!
Возле клуба на высоком плитчатом тротуаре поставлена фанерная трибуна. Она напоминала — так показалось Антону — мостик корабля, только с той разницей, что на мостике людей раз-два и обчелся, а на трибуну набилось — хоть отбавляй: и районное начальство, и все председатели колхозов, и руководство МТС, и потребсоюза, и обеих школ. Когда улеглось людское многоголосье, когда отстучали дребезжащие пионерские барабаны, когда унесло сырым понизовым ветром махорочный дым и клубы пыли, поднятые толпою, над площадью раздался глухой и необычно тихий голос председателя сельсовета — неизменного Пилипа Кондратовича Сухоручко. Левой, усохшей, рукой он держался за лацкан пиджака, правой до повеления пальцев сжимал борт трибуны.
— Товарищи-граждане села, носящего имя славной дочери всего народа, нашей дорогой землячки, героини-летчицы Полины Денисовны Осипенко! От имени и по поручению Исполнительного комитета Совета депутатов трудящихся митинг, посвященный празднованию нашего пролетарского свята — дня Первого мая, рахую открытым!..
