Неспокойное море похоже на полосатую тельняшку: рябит белыми рядами, темнеет черными полосами. Спасатель «Переславль», поклевывая носом, переползает с вала на вал. Звенит палуба под щедрой россыпью заледеневших на лету брызг, словно кто-то могущественный пригоршнями сыплет мелко битое стекло, барабаня им по стенкам, по иллюминаторам. Ледяное крошево скатывается на корму, задерживаясь у фальшборта, у стоек лебедки, у тросов, сложенных бухтами. Корма тяжелеет, садится, нос еще выше задирается на взлете.
Дураз Чиковариани беспокойно прохаживается по просторной рубке, кидая вопрошающий взгляд то на главного старшину, стоящего на руле, то на штурмана, склонившегося над своим столом. Поверх кителя на командире надета теплая куртка с широко раскинувшимся по плечам темным меховым воротником. Командир держит руки в карманах куртки, сжав их в кулаки. Изредка он вынимает то одну, то другую руку, чтобы дернуть себя за лакированный козырек фуражки — постоянная привычка. У командира забота: достигнет ли островной гряды в срок? Не нагонят ли встречные ветры дрейфующего льда, не закроют ли ему проход между островами? Он прищуривает темные, глубоко посаженные глаза, смотрит через стекло рубки в море. Не находя там ответа, принимается снова шагать от стенки к стенке.
— Штурман!..
Старший лейтенант Бекасов, штурман «Переславля», не ждет, пока командир задаст свой вопрос. Он знает, что требуется командиру, потому немедля отвечает:
— Граница льдов прежняя. Данные авиаразведки у меня в руках.
— Не пора ли связываться с лодкой?
— Кедрач сам о себе заявит.
Дураз Чиковариани хорошо знает Кедрачева-Митрофанова — учились вместе. Он никак не может смириться с мыслью: Ивашка — командир мощной лодки! Рыжий, конопатый, как мальчишка, рот до ушей… Успевал так себе, серединка на половинку. Ничем не выделялся, а, смотри, понимаешь, вырос до кап-два! Везучий генацвале. Вероятно, правы ребята-курсанты, повторявшие шутку: «Одни сильны в аудитории, другие — в акватории».
Капитан-лейтенант чувствует: корма судна действительно отяжелела. Он подходит к стойке, щелкает кнопочным переключателем, склоняется к переговорному устройству:
— Боцмана!..
Какое-то время из переговорника раздается тонкий, нудный звон. И щелчок:
— Есть боцман!
— Соберите свободных людей, очистите корму ото льда.
— Есть очистить!
— Осторожнее у компрессора, смотри кабели, шланги…
— Будет сделано, товарищ командир!
Через некоторое время по верхней палубе загремели кованые сапоги. Люди в ватных брюках и стеганках, накинув сверху прорезиненные плащи, надев широкополые шляпы-зюйдвестки, что делало их похожими не на военных моряков, а на матросов рыболовного флота, взяли в руки пешни, скребки, совковые лопаты. Подхватываемые ветром, улетали за борт ледяные коржи и белое крошево. Встречный свежак сек лица крупой, стучал по широким плечам, пытался сбить с ног.
Южный край неба освободился от тучного заслона, зарозовел, по океану пошли огненные блики. Словно крышка люка, крашенная суриком, над водой показалось солнце. Огромное, чугунно-раскаленное, оно никак не могло оторваться от горизонта. Было непонятно: восход это или закат? Вероятно, и то и другое вместе. Потому что, не успев оторваться от поверхности воды, солнце снова пошло на погружение.
Высунувшись из боковой двери рубки, Чиковариани успел заметить огненный его краешек. Долго еще стоял в глазах этот краешек, слепил глаза. Дураз считал появление солнца добрым предзнаменованием.
Было это давно, еще на дизельной лодке. Проводились тренировки по спасению команды якобы потерпевшего аварию подводного корабля.
Работа есть работа. Где бы она ни происходила — то ли над водой, то ли под водой, — должна выполняться спокойно, уверенно, со знанием дела. Многие к ней так и отнеслись. Когда лодка легла на грунт, когда акустики уловили шум винтов над лодкой, а затем донеслись глухие удары металла о металл — это водолазы стучали своими тяжелыми ботинками на массивной свинцовой платформе о корпус лодки, — была сыграна учебная тревога. Экипаж начал готовиться к выходу из лодки через спасательную горловину. Все казались спокойными, расторопно-умелыми. Все, кроме Юрия Балябы, у которого дело валилось из рук. Излишняя возбужденность сказывалась, мнительность, что ли? Назар Пазуха смотрел на происходящее просто:
— Поднимемся на волю, хлебнем спиртику, и на боковую, — сочинял он. — А шо, не веришь? У водолазов завсегда спирту — хоть залейся. Думаешь, пожалеют? Чудак. Положено! Раз тебя спасают, значь, должны обогреть и душу, и пузо. Як же еще? Файно! — Пазуха родом из Ивано-Франковской области, у них «файно» значит «хорошо».
Курчавина Владлена заботило другое.
— Че притих, старатель? Ветерку хлебнем — вещь слаще спирта. И красное солнышко увидим — должно играть над морем. Хватит ему саковать, срок вышел зимней спячке, пора светить.
