— Га? Не я тебе говорил, салага! — подал голос Пазуха.
— Не напрягайся, старатель. Делай вид, что все тебе привычно, знакомо. В самой преисподней побывал, так чего уж теперь тут глаза пялить, уши развешивать!
Когда стояли у пирса и лодка, и спасатель «Переславль», когда все работы были закончены и на бухту лег глухой вечер, Кедрачев-Митрофанов заглянул в гости к Чиковариани.
Стол был накрыт на двоих в каюте. Они обнялись, похлопывая друг друга по лопаткам. Были обрадованы, словно не виделись долгие годы.
— Как ты, дорогой?
— Помаленьку.
— Чудеса творишь на глубине?
— Работаем…
— Замучили человека, честное слово! — будто сочувствуя, на самом же деле завидуя, говорит Дураз Чиковариани. Глаза его, глубоко утопающие в глазницах, светились восхищенно, тонкая верхняя губа подрагивала от возбуждения. — Садись, садись, гость дорогой, угощайся! На флоте строгий запрет, сухой закон. Сам понимаешь. Чай будем пить… Семгу, семужку вначале. На языке тает. Да полей же лимонным соком!.. Ах ты, Ивашка ситцевый, — ласково выговаривал хозяин гостю за его нерасторопность.
— Где раздобыл семужку-то?
— Для друга — со дна моря.
— Хорошо живешь. Корабль у тебя что надо. Ладная посудина. Ход приличный?
— Чапаем потихоньку.
— Не прибедняйся.
— До твоей субмарины далеко. Но корабль все-таки, — криво усмехнулся Чиковариани.
Зная Дуразову слабость, Кедрачев-Митрофанов понял, что необходимо «переложить рули», то есть перевести разговор на другое.
— Весной пахнет, скоро буду отправлять пацанов на юг. Лазаревское как — удобное место?
— Зачем Лазаревское? — Чиковариани даже привстал. — Очамчире!
— Далеко, да и где поселиться?
— Почему далеко, почему? Говоришь, Вано, не думаешь! Мой дом — твой дом. Женам весело, детям весело. Не разбивай компанию! — Он говорил так, будто семья Кедрачева-Митрофанова уже находилась в Очамчире, жила вместе с его семьей, а Кедрач вдруг насильно пытается увезти своих, разбить дружбу. — Очамчире, Вано, Очамчире!
Гость, заслышав шаги за дверью, покосился в ту сторону.
— Находка, думаешь? — спросил Дураз.
— Находкин остался на лодке.
— Молодец, Иван, правильно сделал, что не взял его с собой.
— Почему? — Кедрачев-Митрофанов поднял брови, даже крылья широкого носа вздернулись.
— Не люблю твою Находку. Так и сверлит тебя, так и въедается.
— Хороший мужик. Но настырный не в меру и прямолинейный. Да все мы не без греха.
— Кушай, дорогой, кушай! — засуетился хозяин, пододвигая гостю тарелки с закуской. — «Переславль» — твой дом, здесь тебе всегда рады.
Две сопки, как два верблюжьих горба. Между ними — седловина. По седловине легла дорога, уходящая в дальнюю бухту. Возле правого горба раскинулась низменность: заболоть, валуны, редкий кустарник. Сюда был пригнан бульдозер. Он долго елозил по низине, ровнял бугры, откатывал камни во впадину, разгребал кучи грунта с гравием, отсыпанные самосвалами.
Так вырос просторный плац — площадка для строевых занятий. На плацу день-деньской слышны зычные голоса старшин, обучающих зеленую матросскую молодь. Перед праздниками, готовясь к параду, сюда выводят экипажи. Площадь колышется черными квадратами и четырехугольниками строев. Над долиной слышны гупанья согласованных шагов, шелест песка и гравия, удары великого множества дружных рук, отрабатывающих ружейные приемы. Воздух тяжелеет от пыли, купоросного запаха ремней, деготного духа сапог.
В свободное время площадь превращается в стадион. Сюда набегают досужие ватаги матросов, гоняют мяч до полного изнеможения.
Отмерив шагами необходимое расстояние, Юрий Баляба установил камни, обозначив таким образом футбольные ворота. Тяжелого в беге Назара Пазуху назначил центральным защитником. Владлен Курчавин сам подался вперед, выбился в форварды. Долгое время не могли подыскать голкипера: кому охота отстаиваться в воротах, когда есть возможность поноситься всласть по просторному полю. Но нашелся и вратарь — низенький, щуплого вида парнишка, приборометрист Юшкаускас. Сам Юрий даже не знал, что за обязанности на него возложены. Он и в обороне, и в нападении, он и в центре поля крутится в роли разыгрывающего полузащитника. Универсал, одним словом.
Договорились — лодка на лодку. Правда, люди строго не считаны: с одной стороны их больше, с другой — меньше. Судей нет — ни главного, ни на линиях. Не нашлось охотников до судейства. А вот мяч попинать каждому охота. Никаких, конечно, «офсайдов», никаких «аутов». Потому что поле не обозначено, штрафные площадки не обмерены. Гони, и все. Догонишь до ворот — лупи по воротам. Пусть себе орут, срывая голоса, пусть просят пасовки, хлопая в ладоши, ты знай свое дело — вперед. И время не учитывается: ни таймов, ни перерывов. К чему они? Набегаешься до того, что язык присыхает к небу, садись тут же на землю, поставь руки подпорками за спиной, вскинь голову повыше, отсапайся как следует — и вновь кидайся в бучу.
