— Ни в коем разе. Посекутся.
— Кто говорит — наоборот.
— Я-то знаю!
— Шиньон, Кап, не достанешь?
— Тихая моя, насчет шиньона тебе и карты в руки!
— Как это? — подняла голову Галина.
— Не вертись! — бережно подтолкнула в затылок подруга. — Есть кто близкий в Архангельске?
— Как не быть?
— Перекажи, пускай у морячков из загранки попытают. — Капитолина прицокнула языком. — Тебе шиньон пойдет: головка маленькая, аккуратная.
— А тебе?
— На мою тыкву потребен сильно здоровый парик.
— Наговаривай!
— Не видишь, что ли?
— Твой вернется, обязательно привезет что-либо такое…
— Твой много привозит?
— Мой забывчивый…
— Сидят в воде, что сомы. Они, видно, и на берег не вылазят. Не туристы, чай. Иные хлопоты…
Первым на пороге появился Кедрачев-Митрофанов. Передав хозяйке бутылку «Цимлянского игристого» и коробку шоколадных конфет, наклонился к ее щеке, чмокнул, сказал, изображая растерянность:
— Где же остальные?
— Проходите, проходите!..
— Ранний гость… — начал было он.
— Первому — лучший кусок пирога! — перебила его Галина.
— Вообще-то я голоден, откровенно намекаю. Раиска не покормила. Говорит, кто же отправляется на банкет с набитым желудком?
Кедрачев-Митрофанов зарозовелся с мороза. Рассыпанные по переносью веснушки казались крупнее. Припухлые губы разъехались в улыбке.
— Почему без супруги? — принимая шинель от Кедрачева-Митрофанова, удивился Козодоев.
— Сожгут дом!
— Кто?
— Мои архаровцы. Пацаны. Не рискует оставлять одних. Бывает, заведутся — впору вызывать наряд конной милиции.
Максим Козодоев тронул гостя за локоть, подвел к буфету.
— Иван Евгеньевич, целевую!
— Растолкуй, что-то я не понимаю, видно, поглупел с холоду!
Козодоев кивнул в дальний угол комнаты, где светлым квадратом голубел экран телевизора. Зная страстную болезнь своего командира, пояснил:
— Сейчас будут передавать хоккей. «ЦСКА» — «Спартак». За победную шайбу армейцев!
— Погоди-погоди! Я тебя еще не поздравил с повышением звания.
Козодоев собрал морщинки у глаз. Крутой его лоб зарозовел, отсвечивая глянцевито.
— Успеется…
— Добро, коли так! Ну, давай. Три-четыре… — скомандовал Кедрачев-Митрофанов. Дирижируя рюмками, оба в один голос прорепетировали, подражая болельщикам на трибунах: — Шай-бу, шай-бу, шай-бу!..
Не успели они опорожнить рюмки, кося глазом в сторону экрана, как в дом ввалились гости. Пришли офицеры, те, кто свободен от службы. Тут и Толоконников с тяжелой, запунцовевшей от колючего ветра нижней челюстью, и мелкорослый, широкий в талии турбинист Буцаев, и лейтенант-торпедист Окунев, и коренастый крепыш с черной чуприной Находкин, и старпом.
Едва повесив шинель, Виктор Устинович Алышев (он не мог не прийти на торжество: Галина, жена Козодоева, доводилась ему племянницей) заглянул в комнату, где стояли у серванта с откинутой крышкой бара хозяин дома и самый ранний гость — Кедрачев-Митрофанов.
— Ну, молотки, молотки! — похвалил иронически. — За Кедрачом не угнаться, честное слово, проворный до крайности.
— Здравия желаем, товарищ капитан первого ранга! — официально и сдержанно поздоровался Кедрачев-Митрофанов.
— Добрый вечер… — Козодоев запнулся, решая, как обратиться к Алышеву: то ли по-служебному, то ли по-домашнему. Глядя в его добродушное крупное лицо, на куцые седые усики, на искрящиеся добрыми огоньками глаза, почувствовал себя раскрепощенно. — Здравствуйте, Виктор Устинович!
— Здорово, сынок! — Он притянул к себе Максима, обнял его. — Вот и почеломкались, как говаривал один мой старый друг, — вспомнил Антона Балябу, который предлагал в особо торжественных случаях — после долгой разлуки или при тревожном расставании: «Давай, Витек, почеломкаемся на всякий случай». Алышев тут же добавил, глядя Козодоеву в глаза: — Расти большой!..
Кедрачев-Митрофанов напряженно следил за хоккеем, весь нетерпеливо подергивался, то одобрительно вскрикивая: «Хо-го!», то недовольно махая рукой: «Ах!..»
Алышев продолжал с ним разговор в том же ироническом духе. Нельзя сказать, чтобы он недолюбливал командира лодки. Нельзя сказать и того, чтобы сильно его переоценивал. Но было в его отношении нечто необычное, какая-то излишняя возбужденность, переходящая в придирчивость, какое-то недовольство. Это происходило, вероятно, из-за того, что Кедрачев-Митрофанов не признавал опеки, не терпел, когда его, что называется, дергали по мелочам. Человек строптивый, командир слишком самостоятельный и любивший подчеркнуть свою самостоятельность, он не всегда нравился Алышеву. Виктор Устинович, добрый по натуре, вспыльчивый, но отходчивый, ценил тех командиров, которые иногда не гнушались ему поклониться. После действуй по-своему, никто тебе подкрылки не подрежет. Но поклонись иногда, покажи, пускай для виду, что нуждаешься в начальнике, и за это он тебе сотню грехов скостит.
— А знаешь ли ты, хоккеист, кто больше всего болен игрою?
Назревал острый момент у ворот «Спартака», потому Кедрачев-Митрофанов не ответил, а только кивком головы да неопределенно приподнятой рукой показал, что слушает Алышева, хотя и не может в данную минуту отвлечься.
— Старухи-пенсионерки! — заключил Виктор Устинович.
