Кедрачев-Митрофанов оглянулся, собрал в гармошку кожу на лбу.
— Новое дело…
— Точно тебе говорю. Факт проверенный.
— Откуда такие сведения?
— Был я недавно в Москве, попал в одну компанию. Сосед по столу, телевизионщик, делился заботами: говорил, стоит не показать какой поединок — оборвут телефоны на студии, засыпят письменными протестами. И всё они, бабы-отставники.
— Почему? — недоуменно развел руками собеседник.
— От покоя, от беззаботности. Нервная система человека просит, чтобы ее возбудили, пощекотали чем-либо… Передача как рюмка водки для иного.
— Возможно. — Кедрачев-Митрофанов только повел плечами, не стал спорить.
Установили раздвижной стол, до пары ему из кухни принесли кухонный. Плотно усаживались, гомоня вразнобой.
— Мать моя, сегодня у нас рыбная кулебяка!
— Позвольте, это хрен или редька?
— Соус анчоус!
— Приготовиться к погружению. Открыть аварийные захлопки! — Это значило: открыть бутылки.
Когда среди шума и гама послышалось требовательное: «Обмыть звездочку!» — Козодоеву налили рюмку водки, опустили в нее три звездочки (он ведь теперь старший лейтенант!), попросили выпить: такой обычай.
Спустя некоторое время Виктор Устинович встал, держа в правой руке переполненную рюмку, в левой зажав накрахмаленную скрипучую, как белый капустный лист, салфетку.
— У английских моряков есть хорошая традиция: первый тост за королеву. Не худо бы перенять умное дело. У нас ведь тоже есть свои королевы, они нисколько не уступают иноземным. — Значительно поглядел на Галину. — За ваше здоровье, королева данного государства! Будь счастлива, Галочка, — добавил по-отцовски.
— Ой, кажется, я опоздала! — Капитолина влетела в комнату так, будто за нею гнались.
— Ваше здоровье, Капа! — загудело застолье.
— Ой, что вы, смеетесь, наверно? — смутилась.
— Точно, точно, пьем за женщин. — Алышев качнул в воздухе рюмкой. — Скоро будешь своего встречать.
— Все жданки прождала…
— Уже близко.
Капитолина обомлела от доброй вести.
Кедрачев-Митрофанов посчитал, что наступила пора и ему сказать слово. Обращаясь скорее не к Козодоеву, а ко всем остальным, заметил:
— Чур только «звездной болезнью» не болеть. Пусть звания растут сами по себе, приходят каждое в свой срок, а то и раньше. Пускай! Но гоняться за ними, добывать их — последнее дело.
Проснувшись, Юрий лежал, не открывая глаз, слушал утренние шорохи, звуки, ловил домашние запахи. На кухне мать стучала загнетками, звенела сковородкой. За окном слышалось шарканье метлы по убитому до цементной твердости двору, доносилось тупое постукивание топора о колоду: дед Охрим старался по хозяйству. Утренний ядреный воздух, врывавшийся в раскрытое окно, едва уловимо был подгорчен сладковатым чадом сгоревшего бензина, смешанного с машинным маслом. Сразу стало понятным, что отец уже успел перекусить, вывести мотоцикл из сарая, уехать в бригаду.
Юрию показалось, что по-дневному сильное солнце уставилось в глаза, греет, слепит их, еще не открытые, ощутимо давит, вызывая кружение в голове и розовую метелицу вокруг. Не размыкая век, он гадал, что бы это такое могло быть? Солнцу не вовремя заглядывать в эти окна — оно заглянет сюда только после полудня. Возможно, Волошка, зеркальцем балуя, наводит зайчика? Но у такого зайчика луч холодный, а тут просто-таки теплом дышит. Юрий услышал осторожное посапывание, открыл глаза. Перед ним стояла его сестренка. Ночная рубашка ее из белого сатина была не по росту велика, доставала до пола, наглухо закрывая ноги. По-маминому изжелта-белые, давно не стриженные волосы едва заметно курчавились. На маленьком личике ярко выделялись глаза. Они крупно темнели, требовательно и любопытно уставившись на Юрия. Руки, сложенные на животе, прижимали к телу тоненькую книжицу.
— Как тебя зовут?
— Полицька.
— Подруги у тебя есть?
— Ага.
— Кто?
— Тетя Клава.
— То мамина товарка! — возразил Юрий. Он знал тетю Клаву — Клавку Перетятько, помнил ее хорошо. Высокая, нескладная, с хрипло-басовитым мужицким голосом. Ее, говорят, даже коровы на ферме боятся. А вот Поля и мама с ней дружат. Чем она их приговорила? — Мамина товаришка! — повторил Юрий.
— И моя! — настаивала на своем Поля.
— А что ты хочешь?
— К тебе.
— Не боишься?
— Вчела боялась, — она пока еще не выговаривала «р», — а сегодня нет.
— Почему?
— Мама сказала: ты наш Юласька.
— Похож?
— Похожий.
Он высвободил руки из-под легкого пикейного одеяла, протянул их к сестренке. Но та отступила на шаг, слегка прищурив крупные круглые глаза, попытала:
— Ты цитать умеешь?
— Умею, — во весь рот улыбнулся Юрий.
— Тогда посунься. — Подошла, передала брату книжку, проворно юркнула под одеяло. — Цитай!.. — Щекотно царапнула холодными пальцами ног его коленки.
— Любишь книжки?
— Ага.
— А кто тебе читает?
— Тетя Клава.
«В самом деле крепко дружат», — подумал Юрий о Полинке и тете Клаве.
— Мамке некогда.
Паня приоткрыла дверь, заглянула в комнату. Глаза ее радостно затуманились.
— Уже пристроилась, говоруха! Не дашь человеку и отдохнуть с дороги.
— Неплавда, — обиделась Поля, — никто его не будил…
