– Я выбрала своего брата и его сына, – пожала плечами Нэнси. – Я уехала, когда он женился. Думала, без меня ему и Табите будет здесь немного больше пространства. И к тому же мне трудно было выносить эту женщину с ее американскими манерами и папистскими суевериями. Такие люди всегда казались мне полоумными. Я отправилась путешествовать и встретила в Риме молодого человека. Верней, мужчину. Его звали Фрэнк Лонстон. Достаточно хорош собой, достаточно умен. Уйма денег. – Она пожала плечами. – Но потом Табита умерла, родив Алистера.
– Сердце вашего брата, наверное, было разбито.
– Ну, – проговорила Нэнси, все еще не глядя на Ирен, – мягко говоря, он чувствовал себя не в своей тарелке. Живя здесь в одиночестве и с маленьким сыном, я имею в виду. Видите ли, такого раньше никогда не бывало. Конечно, он нанял няню, но Алистеру требовались близкие люди, которые бы его любили. Он нуждался в женском уходе. Он нуждался во мне.
– Итак, вы вернулись.
– Да, вернулась.
– А Фрэнк?
– Фрэнк женился на какой-то заурядной глупышке, которая согласилась таскаться за ним по всему миру и, ни о чем не заботясь, устраивать ему скандалы. Так что история с моей помолвкой, как мне всегда казалось, закончилась к удовольствию всех заинтересованных сторон.
Она замолчала, и стало слышно, как тикают часы, да за стеной раздавался бессвязный гул веселых голосов тех, кто пришел на поминки.
– Вы человек долга, Нэнси, – вздохнула Ирен, подумав, что если бы она оказалась на месте тетки мужа и полюбила Фрэнка, то вышла бы за него и стала бы той самой заурядной глупышкой.
– Я – Хадли и всегда делала то, что следует.
Когда гости удалились, Ирен продолжила пить. После трех бокалов красного вина она почувствовала себя намного лучше – как будто все произошло не с ней, а с кем-то другим. Словно можно было пойти домой и забыть о случившемся, как это сделали люди, весь день толпившиеся на ферме. Отправиться домой к Фину – не важно, каким образом. Когда Фин увидит Ирен, он поймет, как сильно ее любит, и найдет в себе смелость оставить Сирену. В смятенном сознании это Ирен представлялось вполне правдоподобным, хотя и не давало такого утешения, как раньше. Его ужасное письмо и боль, причиненная им, безвозвратно сломали в ней что-то. Это послание словно оглушило ту часть ее «я», которая все еще стремилась к нему. Она посидела на подоконнике в гостиной, рассматривая растущие под окном скрюченные яблони и наблюдая, как сгущаются сумерки и носятся в воздухе, то и дело совершая головокружительные нырки, летучие мыши, а когда у нее кончилось вино, нетвердой походкой отправилась на кухню, где имелся его запас. Клара сидела за столом, слушала радио, пила херес и угощалась недоеденными остатками с огромной тарелки. Поджав губы, она бросила на Ирен взгляд, одновременно осуждающий и виноватый, а затем принесла ей из кладовки открытую бутылку кларета.
– Хозяину никогда не нравились пьяные женщины, – сказала она резко.
– Хозяина нет, и он этого не увидит, – ответила Ирен.
– Действительно, – отозвалась Клара и снова засунула руку в тарелку, словно нащупывая в ней крошки мудрости.
