Огромные зеркала в позолоченных рамах у каждой стены создавали иллюзию бесконечного пространства, небольшой круглый подиум, выполненный из стекла, в центре зала так и призывал поскорее на него забраться и забыть обо всем, кружась вместе со своими отражениями в сногсшибательном платье. Освещение было ярким и честным, не затемняло лишние килограммы или неровную кожу (любимая уловка массмаркета), из скрытых динамиков переливающимися в воздухе волнами струилась классическая музыка, ещё дальше отдаляя от реальности.
Из самого зала можно было попасть в четыре уютные комнатки с кушетками, заменявшие собой обыденные кабинки в примерочных. Алина, чьи глаза широко распахнулись ещё в бутике Диор, теперь едва дышала от восхищения. Вика ещё не закончила с выбором, но ждать ее не было сил даже у меня. Доверив Татьяне Алину, я закатила первый рейл о своими платьями в одну из комнат, а Томас уселся на диване в зале у подиума.
Шифоновое платье от Валентино, оказавшееся на мне самым первым, имело лиф в виде взмаха черных крыльев, широкая часть которых прикрывала грудь, а острые концы упирались в ключицы. Когда я вышла в нем на Татьянин зов, та с улыбкой прижала руку к груди.
— Я теперь знаю, для кого было создано это платье… — шепнула она.
Я видела, как Томас поднялся за ней со своего места, не отрывая глаз от моей оголенной груди.
— Оно создано не для меня, — вздохнула я, поворачиваясь к ним спиной. Как и мое недавнее платье из клуба, тонкие бретельки скрещивались на пояснице, и никакого кусочка ткани не прикрывало отчетливый рисунок шрама, беспощадно пересекавшего меня от плеча до пояса. Я не готова была представить его обществу, что соберётся на балу.
Татьяна подавила сочувственный вздох, а я украдкой глянула на Томаса. Несмотря на хмурый вид, в его глазах я совершенно отчётливо видела свою победу. В его взгляде не было ничего светлого, ни одной эмоции, что походила бы на нежность, любование, симпатию… синие глаза были почти чёрными от едва ли не звериного желания, которое я распаляла в нем с каждым днём. И вот проблема, я уже даже не понимала, делалось ли это мной намеренно, и считалось ли все происходящее бесчувственной игрой.
Я задумчиво водила кончиками пальцев по тканям, выбирая, какое платье примереть следующим. Но вдруг рука замерла и, уверенная, что мне показалось, я раздвинула наряды в стороны. Передо мной висело тяжёлое платье с огромной пышной юбкой из парчи и бархатным бюстье насыщенного дорогого оттенка бургунди.
Когда я вышла в нем в зал, ступая медленно и осторожно, неся это роскошное платье на себе подобно тяжкому бремени, голоса Татьяны и Алины, раздававшиеся из-за соседней двери, будто тонули в каком-то ином мире. На подиуме, отражаясь одновременно в четырёх зеркалах, была какая-то другая девушка, не я.
— Томас, что это платье делает среди моих? — Спросила я севшим от ужаса голосом, неотрывно глядя на свое отражение. Это он его выбрал, и я догадывалась, что за разговор потянет за собой мой вопрос.
— В каждой семье есть традиции, — тихо заговорил Томас из своего угла, — независимо от достатка, — он встал и, не отводя глаз от зеркала, начал приближаться ко мне, — чем богаче семьи, тем нелепее могут показаться их традиции. Например, в семье Эркертов каждому рождённому в законном браке потомку присваивается свой цвет. Цвет его удачи, благополучия, личности. Своего первенца Наталья Эркерт отметила как малахитовый, — Томас поднялся ко мне на подиум и встал позади. Мы вместе смотрели на пару, копировавшую все наши движения по ту сторону зеркала. — Близнецов она рожала тяжело. Прогноз был неутешительный, либо она, либо дети. Она выбрала близнецов и выжила. Их цветами стали бордовый и синий, как вена и аорта, что качают кровь в материнское сердце, — у девушки в отражении по щеке покатилась слеза. Томас стоял ко мне вплотную, его широкая грудь упиралась мне в спину. Он медленно склонился ко мне и коснулся губами уха, — Агата, это твой цвет, никому на свете бордовый не шел бы лучше, чем тебе. Выбери его. — Мы с девушкой в отражении синхронно закрыли глаза под последовавший дальше поцелуй. — Ты выиграла…
Одна рука Томаса обвилась вокруг моей талии, еще ближе прижимая к себе, жар пальцев другой обжег верхушку моего шрама. Девушка в отражении готова была спалить все мосты и развернуться к нему, но я уже пришла в себя.
Шагнув от Томаса с подиума, я развернулась, чтобы посмотреть ему в глаза:
— Ты работаешь на моего деда и не знаешь настоящей истории нашего рождения? Она не хотела еще детей! Она травила нас, как только могла! Мама велела делать все возможное, что бы жила ОНА! — Крикнула я. — Если бы дедушка не пригрозил ей лишением состояния, если бы не ходил по пятам всю ее беременность, меня бы тут не было! Бордовый и синий это цвета трупов! Утопленного акушера, что рассказал деду о выборе между внуками и невесткой, и сгоревшей в пожаре своего собственного дома медсестры, что вынимала нас из утробы матери! — По щекам текли слезы злости и отчаяния. Они делали это против моей воли, но я все равно позволяла Томасу их видеть.
