— Доходная должность, говоришь!? — зашипел Зарай. — Доходная?! Была когда-то. Пока Вэйновий не сунул свой грязный нос в имперскую стражу и не устроил эту драконову реорганизацию! Вот спасибо за такое благополучие! Всю жизнь мечтал о нем! Поклон вам в пояс! Расформировать мое военное подразделение и повесить на таможню внешний контроль? Поставить соглядатаев за спину? К демонам такую должность! Пусть Вэйновий подавится ею. А у меня будет более теплое местечко!
— Так вот что они обещали тебе, — прохрипела Тиса. — Как банально. Из-за этого ты убил восьмерых?
— Всего лишь восьмерых ты хотел сказать? — глаза таможенника безумно блеснули в свете факела. — Да за то, что я очистил лес от дахмарских головорезов меня Увег еще благодарить обязан! Остальные сами виноваты. Идиоты! Шишкарь сидел бы в своей хижине, нет поперся. Хозяин леса, ядрена мать! А Федька, дурак, в сыщика решил поиграть. Кубач, — покачал головой Зарай. — Просто подвернулся неудачно. Как видишь, я старался действовать чисто. Вот, с девчонкой как-то нехорошо получится, но здесь я тоже не совсем буду виноват.
Тиса почувствовала, как содрогнулось тело пленника, а мышцы напряглись до боли.
— Ох, вот это взгляд! Гляжу, у нашего колдуна есть слабость? Неужели капитанская дочка тебе еще нравится? Ты не забыл, что это она выдала тебя нам с потрохами? Но я тебя понимаю. Девчонка, м-м, что цветок полевой, — Зарай нервно закусил губы. — И я ей обязан. Не было бы у капитана дочери, то заставить Лазара самому снять с себя оберег было бы тяжело. А так, чего проще….
— Заставить отца волноваться за дочь, — кивнул пленник. — Это ты подбросил стреломет двоим на горке, так?
— Болваны. Надеяться на них не стоило. К сожалению, Лазар так и не узнал об этом. Пришлось действовать иначе.
— Она ничего не знает об обереге, Зарай. Отпусти ее! Она не представляет никому угрозы. Ей и в голову не придет вернуть тотум.
— Я уже ничего не могу поделать, — с искренним сожалением в голосе произнес таможенник. — Я хотел умолчать о ней, но они прознали. И теперь уже поздно. Если я этого не сделаю, они все равно убьют ее. Черт! Ненавижу себя за это! Но как видишь, у меня нет выхода.
Пленник дернулся, но оковы ног удержали его на месте.
— Не делай этого! — прошептали онемевшие губы. — Ты же сам не желаешь брать грех на душу. Я же вижу.
