Итак, в результате сегодняшнего совещания капитула появилось несколько решений о ряде срочных сооружений и один закон – закон, нарушение которого «будет наказуемо», – буквально так записал Аделантадо. Это последнее настолько меня обеспокоило, что я даже спросил у мужичонки по имени Аделантадо, считает ли он, что ему следует выполнить страшный долг и учредить в городе наказания. «До сих пор, – ответил он мне, – человека, совершившего проступок, наказывали тем, что никто в течение определенного времени не обращался к нему ни с одним словом, выказывая ему таким образом всеобщее осуждение; однако придет день, когда нас будет так много, что потребуются наказания более суровые». И я еще раз подивился тому, какие серьезные проблемы могут возникнуть в этих краях, никому не ведомых, как и белые пятна неоткрытых земель на картах древних составителей; в этих краях, о которых люди оттуда знают лишь то, что касается ящеров, вампиров, змей, в мгновение ока убивающих своим ядом, да индейских танцев. А между тем за то время, что я путешествую по этому девственному миру, мне встретилось очень мало змей – одна коралловая, одна бархатистая и еще одна, скорее всего, гремучая змея, а хищников я замечаю лишь по рычанию, хотя несколько раз, например, швырял камнем в коварного каймана, притворявшегося гнилым стволом в предательском покое заводи. И если не считать бурю, которая застала нас на речных порогах, то можно прямо сказать, что история моя небогата опасностями, которым я заглянул в лицо. Однако повсюду я находил очень внимательное и тактичное к себе отношение, на каждом шагу натыкался на поводы для размышлений и не раз встречал такие формы искусства, такие проявления поэзии и такие мифы, которые оказались бы гораздо более поучительны и полезны для понимания людей вообще, чем сотни книг, написанных в кабинетах людьми, похвалявшимися своим знанием Человека. Аделантадо не только заложил город, но, сам того не подозревая, день за днем создавал полис, который в конце концов будет опираться на кодекс, торжественно записанный в «Тетради по… ученика…». Настанет такой момент, когда ему придется сурово наказать того, кто нарушит запрет и убьет самку оленя, и я точно знаю, что тогда этот мужичок с неторопливой речью, никогда не повышающий голоса, ничуть не колеблясь, приговорит виновного к изгнанию из общины и к голодной смерти в сельве, если не придумает другого, более внушительного и наглядного наказания, что-нибудь вроде того, что существовало у народов, которые, осудив отцеубийцу, бросали его в реку, завязав в кожаном мешке вместе с собакой и гадюкой. Я спрашиваю у Аделантадо, что бы он стал делать, если бы появился вдруг в Святой Монике – Покровительнице Оленей старатель из тех, которые способны осквернить любую землю золотой лихорадкой. «Я бы дал ему один день на то, чтобы он убрался», – отвечает тот. «Эти земли не для таких людей», – вставляет Маркос с неожиданной злобной ноткой в голосе. И я узнаю, что метис, оказывается, уходил туда, уходил против воли отца, но два года неудач и унижений, которые ему пришлось принять от тех, с кем он, доверчивый и дружелюбный, хотел сблизиться, заставили его в один прекрасный день вернуться обратно, сохранив на всю жизнь ненависть к миру, который ему привелось открыть. Без лишних объяснений он показывает мне следы от кандалов, в которые его заковывали на далекой пограничной заставе. Отец и сын замолкают, но и в молчании угадывается их твердое непоколебимое единодушие: они готовы проявить твердость и суровость в интересах государства, ибо необходимо, чтобы этот старатель, однажды уже изгнанный отсюда, вздумай он явиться сюда еще раз, не вернулся бы из своего второго путешествия в Долину Плоскогорий – не вернулся, «заблудившись в сельве», как, вероятно, подумают те, кому придет в голову поинтересоваться его судьбой.
Это прибавляет мне еще одну тему для размышлений к тому множеству тем, которые ни на минуту не выходят у меня из головы. Дело в том, что после нескольких дней потрясающей умственной лени, когда я был человеком лишь физически и невероятно далек был от всего, кроме ощущений, когда я заполнял все дни тем, что загорал на солнце, развлекался с Росарио, учился ловить рыбу и привыкал к незнакомым мне вкусовым ощущениям, – после этих нескольких дней мой мозг, словно получив необходимый отдых, снова начал работать в нетерпеливом и жадном ритме. Бывали утра, когда мне хотелось быть натуралистом, геологом, этнографом, ботаником, историком, чтобы все понять, все заметить и, насколько это возможно, объяснить. Однажды вечером я, например, с удивлением обнаружил, что здешние индейцы хранят в памяти некую темную эпопею, которую брат Педро по частям восстанавливает. Это была история переселения на север карибов, которые, сметая все препятствия, попадавшиеся им на дороге, оставляли вехами на пути своего победного шествия чудеса.
