Антиклею[152] в этом вокальном построении выразит контральто; мне все яснее представляется ее партия, которая будет чем-то вроде фобурдона[153] на фоне дисканта Улисса и Ельпенора. Открытый аккорд оркестра и звуки органа при нажатой педали оповестят о присутствии Тиресия. И тут я останавливаюсь. Чувствуя настойчивую необходимость писать, я начинаю даже обрабатывать уже сделанные наброски; и вот из-под моего карандаша рождаются ноты, о которых столько времени я и не вспоминал. Набросав первую страницу, я замер в восхищении, глядя на эти неаккуратно начерченные строки из пяти линеек, на эти торопливо проведенные, не параллельные, а почти сходящиеся в самом конце линии, где были записаны первые такты моей гомофонической музыки;[154] и хотя, записывая ее, я пользовался теми же самыми музыкальными символами, что и раньше, в самом написании этой музыки было что-то шаманское, что-то от священнодействия, и это делало ее ничуть не похожей на музыку, которую я писал раньше. Она ничем не походила на искусную писанину неудавшейся прелюдии к «Прометею», произведения, в котором я отдавал дань моде и, подобно многим другим, пытался найти здоровье и искренность, свойственные примитивному искусству; в том произведении, похожем на многие другие, которые пишутся в среду с тем, чтобы в воскресенье их уже исполняли во время службы, я использовал известные формулы этого искусства, приемы контрапункта и риторичность, но не перенял главного – духа. И какие бы диссонансы я ни придумывал, как бы ни сочетал разнородные звуки, как бы смело ни вводил инструменты, нарочито расположив их в самых резких и неестественных регистрах, ничто не способно было вдохнуть жизнь в это подражательное искусство, в это холодное ремесло, где обновлялись мертвые заветы – лишь формы и приемы; к тому же создатели подобных произведений, как правило, забывали – и зачастую умышленно – гениальную суть медленных темпов и возвышенную вдохновенность арий, променяв их на разные фокусы с оглушающей спешкой и гонкой allegro. Похоже, авторы Concerti grossi[155] долгие годы страдали двигательным расстройством, ибо обычное для них двойное движение восьмых и шестнадцатых – словно не было в природе целых и половинок, – невпопад расчлененных резкой акцентировкой, вопреки естественному
