Не успел я спуститься по трапу самолета, как губы Рут нашли меня; я почувствовал неожиданную близость ее тела, потому что пальто наши были распахнуты и полы их по бокам слились в одно; я узнал знакомое прикосновение ее грудей и живота под легким платьем, и вот она уже рыдала на моем плече. Я был ослеплен тысячью вспышек, которые словно осколки зеркала сверкали в сумерках аэродрома. Подошел Хранитель и взволнованно обнял меня, а за ним целая делегация от университета во главе с ректором и деканами факультетов; и какие-то важные правительственные и муниципальные чиновники, и сам директор газеты, – уж не было ли тут и Экстиэйча с художником-керамистом и балериной? – и, наконец, весь персонал студии по озвучиванию фильмов вместе с директором предприятия и представителем рекламного бюро, конечно, уже совершенно пьяным. Из суматохи и сутолоки выплывало множество лиц, которые я уже забыл; огромное количество людей, с которыми я жил бок о бок долгие годы или потому, что у нас была общая профессия, или просто потому, что мы вынуждены были являться на службу в одно и то же помещение, и которые тем не менее, едва я перестал их видеть, исчезли из моей памяти вместе со своими именами и словами, сказанными по разным поводам. В сопровождении этих призраков я и отправился на прием, устроенный в мою честь муниципалитетом. Я смотрел на Рут, и мне казалось, что сейчас, под люстрами этой увешанной портретами галереи, она исполняла лучшую в своей жизни роль: наматывая и разматывая бесконечную нить, она мало-помалу становилась центром тяжести, осью событий и, отобрав всякую инициативу у остальных женщин, полностью забрала в свои руки обязанности хозяйки дома, которые выполняла с изяществом и подвижностью балерины. Она успевала повсюду: то скользила за колоннами, то исчезала, чтобы тут же появиться в другом месте, вездесущая и неосязаемая; успевала принять позу, заметив наведенный на нее объектив; спасала от головной боли какое-то важное лицо, отыскав у себя в сумочке нужную таблетку; и возвращалась ко мне со сластями или рюмкой в руке, смотрела на меня с волнением ровно секунду и интимным жестом легонько прикасалась ко мне так, чтобы каждый мог считать себя единственным свидетелем этой сцены; она была повсюду, она уходила и приходила, не преминув к месту вставить слово, если вдруг заговаривали о Шекспире, и сделать краткое заявление для печати, утверждая, что будет сопровождать меня, когда я в следующий раз отправлюсь в сельву; она выпрямлялась, стройная, перед объективом кинохроники; и ее поведение было полно стольких оттенков, так разнообразно и многозначительно, она так ловко умела держать на расстоянии, в то же время позволяя любоваться собой вблизи, не забывая при этом все время быть внимательной со мною и, используя тысячи умных уловок, выглядеть в глазах окружающих примером счастливого супружества, – что хотелось рукоплескать ей. Рут на этом приеме светилась волнением и радостью, словно жена, которая собиралась еще раз пережить первую брачную ночь; она – Женевьева Брабантская, вернувшаяся в замок, Пенелопа, внимающая словам Улисса о супружеском ложе, Гризельда[163], возвеличенная верой и надеждой. И когда она наконец почувствовала, что возможности ее вот-вот иссякнут, а от повторения блеск главной роли может потускнеть, она так убедительно заговорила о том, что я устал и после стольких жестоких мучений мне хочется покоя, хочется побыть с ней наедине, что нас отпустили, а мужчины, понимающе перемигиваясь, смотрели вслед моей жене, которая, повиснув у меня на руке, спускалась по парадной лестнице в туго облегающем тело платье. Я вышел из муниципалитета с ощущением, что остается лишь опустить занавес и погасить огни рампы. Я сам был бесконечно чужд всему происходящему. Я остался далеко отсюда. Когда минуту назад директор нашего предприятия сказал мне: «Можете продлить свой отпуск еще на несколько дней», – я поглядел на него с удивлением, почти возмущенный тем, что он осмеливается распоряжаться моим временем. И вот я снова возвращался в дом, который некогда был моим домом, но теперь я входил в эти двери словно чужой. Ни один из предметов, которые я здесь увидел, не имел для меня прежнего смысла, и я не хотел даже, чтоб они вновь обрели его. Сотни книг, выстроившихся на полках библиотеки, теперь умерли для меня. Вся эта литература, созданная нашей эпохой, которую я считал самой умной и тонкой, рушилась со всем ее арсеналом фальшивых чудес. Специфический запах помещения возвращал меня к жизни, которую я не хотел прожить во второй раз… Входя, Рут наклонилась подобрать с полу газетную вырезку, которую, без сомнения, кто-то из соседей подсунул под дверь. Казалось, чем дальше она читала, тем больше возрастало ее удивление.
