Когда три месяца назад мне вернули листки моего репортажа, даже не извинившись, у меня подкосились ноги и все тело охватила дрожь. Я попал в ловушку: стало известно, что я возбудил дело о разводе. Газета не могла простить мне денег, потраченных на мое вызволение: раздув вокруг этого дела назидательный шум, она оказалась в смешном положении в глазах публики, чьи пастыри считали меня нарушителем закона, не вызывающим ничего, кроме отвращения. Мне пришлось продать мой рассказ за ничтожную цену во второразрядный журнальчик. Но тут подоспели международные события, и шум вокруг моей персоны утих. И я вступил в жестокую борьбу с моей женой, которая, вся в черном и не крася больше губ, упорно пыталась в глазах общественности, взявшей на себя роль судьи, играть роль супруги, раненной в самое сердце и – в живот. Что касается ее беременности, то это оказалось напрасной тревогой. Однако мое положение не облегчилось, а еще больше запуталось, потому что ловкий адвокат Рут использовал это, заявив, что моя жена решила разбить свою театральную карьеру, едва лишь заподозрив, что беременна. А я был тем презренным человеком из Священного Писания, который строит дом, но не живет в нем, сажает виноградник, но не собирает урожая. Теперь та же самая пьеса о войне Севера и Юга, которая прежде доставляла Рут одни муки из-за того, что изо дня в день приходилось автоматически играть одну и ту же навязанную роль, превратилась в некую святыню искусства, вполне реальный путь к театральной карьере, который она без колебаний покинула, пожертвовав известностью и славой во имя того, чтобы целиком посвятить себя возвышенному делу – устроить жизнь; а я лишал ее этого своим аморальным поведением.
У меня были все шансы проиграть в этих хитросплетениях, которые моя супруга бесконечно нагромождала, затягивая дело, чтобы привлечь на свою сторону время и заставить меня вернуться к прежней жизни, забыв о том, что я хотел бежать. В конце концов ей досталась лучшая роль в этой комедии, и даже Муш уже не стояла у нее на дороге. Итак, в течение трех месяцев из вечера в вечер я огибал одни и те же углы, поднимался с этажа на этаж, открывал двери, ждал, спрашивал секретарш, подписывал все, что от меня требовали подписать, и в результате обнаруживал, что я все еще здесь, на этих тротуарах, покрасневших от света реклам. Мой адвокат теперь встречал меня с раздражением: моя нетерпеливость докучала ему; к тому же опытным глазом он заметил, что мне с каждым разом все труднее оплачивать расходы по ведению дела. И действительно, из роскошного отеля я перешел в студенческую гостиницу, а потом перебрался в пансион на 14-й улице, пансион, ковры которого пахли маргарином и пролитым жиром. Рекламное агентство, в котором я работал прежде, оказывается, не простило мне того, что я задержался в отпуске, и за это время Уго, мой прежний ассистент, занял мое место. Бесплодно искал я в этом городе какого-нибудь занятия; на каждое место здесь была сотня претендентов. Но я знал, что все равно убегу отсюда, удастся мне развестись или нет. Только для того, чтобы добраться до Пуэрто-Анунсиасьон, мне нужны были деньги; и эти деньги с каждым днем приобретали для меня все большее значение, с каждым днем мне их нужно было все больше, а я мог найти лишь незначительные поручения по инструментовке, которые выполнял неохотно, потому что знал, что, даже получив за них деньги, я все равно через неделю останусь без средств к существованию. Город не отпускал меня. Его улицы опутывали, словно нити невода, словно сеть, которую накинули на меня сверху. С каждой неделей я приближался к миру тех, кто стирает по ночам единственную рубашку, ходит по снегу в дырявых башмаках, докуривает чужие окурки и сам готовит себе еду. До этой крайности я еще не дошел, однако спиртовка, алюминиевая кастрюля и пакет с овсянкой уже вошли в мою комнату, как предвестник того, что я с ужасом предвидел. Целые дни я проводил в постели, стараясь забыть о том, что мне грозило, углубившись в чтение изумляющих меня текстов «Пополь-Вуха», инки Гарсиласо и путешествий брата Сервандо де Кастельехос. Иногда я открывал том «Житий святых» в лиловом бархатном переплете, на котором золотом были вытеснены инициалы моей матери, и отыскивал житие святой Росы; на этом месте по загадочной случайности раскрылась книга в тот день, когда Рут уехала на гастроли, – в день, когда в силу удивительного стечения случайностей бесшумно изменился весь ход моей жизни. И каждый раз все с большей горечью я читал нежное четверостишие, полное ранящих намеков:
