Я понял, что вернулись познанные в юности переживания, когда увидел, что уже иду рядом с Муш мимо красноватой стены церкви Святого Николая. Муш говорила быстро, словно стараясь заглушить собственные мысли; она говорила, что совершенно неповинна в том скандале, который подняли газеты, что она всего-навсего жертва, что журналист злоупотребил ее доверчивостью, и тому подобное, а я заметил, что она не потеряла былой способности лгать, глядя прямо в лицо ясными глазами. Она не упрекала меня в том, что я так поступил с ней, когда она заболела малярией, великодушно приписав все моему страстному желанию найти настоящие инструменты. А так как и вправду она была в лихорадке, когда я первый раз обнимал Росарио в хижине греков, то я вообще сомневался, видела ли она нас в самом деле. Мне было невесело в этот вечер, и я выносил ее общество лишь потому, что мне надо было с кем-нибудь говорить, лишь бы не оказаться опять одному в своей плохо освещенной комнате и не мерять ее шагами от стены к стене, дыша маргариновой вонью. Твердо решив про себя сорвать ее планы обольщения, я позволил Муш увести меня в «Венусберг», где раньше пользовался кредитом. Таким образом я мог не сознаваться, что оказался теперь в нищете, но все же следовало постараться не пить лишнего. Должно быть, ликер все же предательски подорвал мою твердость, потому что очень скоро я обнаружил, что нахожусь уже в салоне, где давались астрологические советы и роспись которого была уже закончена. Муш несколько раз наполняла мою рюмку и потом попросила разрешения пойти переодеться, а переодевшись, называла меня глупцом за то, что я лишаю себя удовольствия, которое не будет иметь никаких последствий; она заявила, что это никак не скомпрометирует меня, и так ловко вела себя при этом, что я довольно легко пошел на то, чего она добивалась; это в значительной мере объяснялось несколькими неделями воздержания, к которому я не привык.
