Там, среди огромных кувшинов на подставках, глиняных котлов и очагов, в которых горели дрова, стояла Росарио и лила кипяток в огромный полотняный конус, за долгие годы побуревший от кофейной гущи. Казалось, горе ее выплеснулось, и ей стало легче. Спокойно она рассказала мне, что моление четырнадцати святым заступникам о спасении ее отца опоздало. Потом так, словно рассказывала сказку, поведала мне о болезни отца, и рассказ Росарио обнаружил ее мифологический подход к пониманию физиологии человека. Оказывается, все началось ссорой с кумом и осложнилось тем, что отец перегрелся на солнце, когда переплывал реку, отчего соки стали подниматься к мозгу, но были остановлены на полдороге сквозняком, и поэтому кровь отхлынула от половины тела; от этого началось воспаление в ляжках и в паху и в конце концов кончилось тем, что после лихорадки, длившейся сорок дней, стенки сердца затвердели. Росарио рассказывала, а я все ближе и ближе подходил к ней, притягиваемый каким-то теплом, которое исходило от ее тела и сквозь одежду проникало до самой моей кожи. Она оперлась локтями на края большого, стоящего на земле глиняного кувшина так, что талия ее повторяла изгиб кувшина. Огонь очага освещал Росарио спереди и вспыхивал таинственными огоньками в ее темных глазах. Стыдясь самого себя, я почувствовал, что желаю ее, желаю с той страстью, которой не испытывал с далеких дней юности. Не знаю, может, меня захватила эта мерзкая игра – предмет бесчисленных преданий, – которая заставляет нас желать полное жизни тело, если рядом – другое тело, которое никогда уже не вернется к жизни; но только, видно, такой страстью был полон мой взгляд, срывающий ее траурные одежды, что Росарио, не отрываясь от кувшина и чуть изогнувшись, спокойно обошла вокруг него, словно вокруг колодца, так что кувшин встал между нами, а она, снова облокотившись на него, глядела на меня как с другого берега через эту черную, полную воды яму; наши голоса звучали гулко, будто в соборе. Время от времени она оставляла меня одного и уходила в комнату, где стояло тело, а потом, вытирая слезы, возвращалась туда, где ждал ее я, ждал с нетерпением любовника. Мы не много сказали друг другу. Но она позволяла смотреть на нее через этот полный воды кувшин, и сладостная пассивность, с какой она позволяла смотреть на себя, очень походила на ту, с которой женщина отдается. Скоро пришло время рассвета, однако не рассветало. Удивленные этим, все высыпали во двор. В том месте, где должно было подняться солнце, небо заслоняла странная красноватая туча, похожая на облако дыма, или раскаленного пепла, или темной пыльцы, которая стала подниматься и закрыла все – от горизонта до горизонта. Когда туча оказалась над нами, то на крыши, на стоявшие во дворах кувшины и на наши плечи из нее дождем посыпались бабочки. Это были маленькие бабочки темно-красного цвета в лиловую полоску; где-то далеко, за этой бескрайней сельвой, размножались они безмятежно и с головокружительной быстротой, пока вдруг мириады их не поднялись в воздух и не понеслись прочь, гонимые каким-то катаклизмом, какой-то катастрофой, у которых не было свидетелей и которые никогда не попадут в историю. Аделантадо рассказал мне, что подобные переселения здесь не новость и что, когда такое случается, бывает, что солнце не показывается целый день. Потому погребение отца Росарио будет происходить при свете двух свечей, этой ночью среди бела дня, которая стала багровой от цвета крыльев. Этому уголку земли еще знакомы были великие переселения, подобные тем, о которых рассказывалось летописцами мрачного средневековья, переселения, во время которых Дунай становился черным от крыс или волков, передвигавшихся огромными стаями и забегавших даже на городские рынки. Мне рассказали, что на прошлой неделе в соседнем селении огромного ягуара убили на церковной паперти.
