Выйдя из хижины, чтобы нарезать лиан и связать приобретенные инструменты, я заметил какое-то волнение, нарушившее привычный ритм деревни. Брат Педро в сопровождении Росарио, окруженной толпой что-то лопотавших индианок, с грацией танцовщика входил и выходил из своей хижины. Напротив входа в хижину стоял сплетенный из ветвей стол, застеленный рваной, подшитой разными нитками кружевной скатертью. По краям стола стояли две полные желтых цветов выдолбленные тыквы, а посередине – крест из черного дерева, который обычно брат Педро носил на груди. Из очень потрепанного чемодана коричневой кожи, который брат Педро повсюду возил с собой, он вынул облачение и предметы службы. Прежде чем водрузить на алтарь все эти вещи, покрытые царапинами, зазубринами и ржавчиной, брат Педро обмахивал их рукавом. Со все возрастающим удивлением я следил за тем, как на столе среди двух ритуальных светильников появлялись покров, церковная чаша и причастие. Здесь, в глухой сельве, все это показалось мне нелепым и в то же время волнующим. Зная, что Аделантадо похваляется своим неверием, я вопросительно взглянул на него. В ответ он так, словно речь шла о чем-то, ни в коей мере не относящемся к религии, сказал, что сейчас начнется благодарственная месса во исполнение обета, данного во время вчерашней ночной бури. И он подошел к алтарю, у которого уже стояла Росарио. Яннес, который, кажется, был православным, прошел мимо, бормоча что-то по поводу того, что Христос един для всех. Индейцы, стоя поодаль, наблюдали за всем этим. Вождь, весь в морщинах и ожерельях из клыков, стоя на полпути между нами и своими сородичами, уважительно следил за нашими действиями. Женщины старались успокоить галдящих детей. Брат Педро обернулся ко мне: «Сын мой, эти индейцы отказываются от крещения. Я не хотел бы, чтобы они видели твое равнодушие. Если ты не хочешь делать этого во имя бога, сделай ради меня. – И, взывая к самому распространенному из человеческих сомнений, добавил уже строже: – Вспомни, что ты тоже был в лодке и тоже испытал страх». Воцарилось долгое молчание. Затем: «In nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti. Amen»[133]. У меня до боли пересохло в горле. Эти неизменные, повторявшиеся веками слова здесь, в сердце сельвы, приобретали необыкновенную торжественность; словно всплыв от истоков христианства, из времен первых христианских общин, под этими деревьями, которых еще не коснулся топор, они обретали вновь героическое звучание, какое было у них до той поры, когда вознеслись первые гимны к сводам торжествующих соборов, а колокола стали созывать на службу открыто, среди бела дня.
Sanctus, Sanctus, Sanctus Dominus Deus Sabaoth…[134]
В этом храме вместо колонн высились стволы деревьев, бросавшие на землю свои тени. Над нашими головами нависали ветви, таившие в себе бесчисленные опасности. Вокруг нас были язычники, идолопоклонники, следившие за этим таинством из своего лианового нартекса[135]. Только вчера я развлекался, представляя, что мы – конкистадоры, ищущие город Маноа. И сейчас меня осенило: нет никакой разницы между этой и теми мессами, которые слушали конкистадоры, искавшие Эльдорадо в лесных дебрях. Время отступило на четыре столетия назад. Это месса первооткрывателей, которые, пристав к безымянным берегам, водружают на глазах изумленных жителей Земли Маиса символические знаки, отмечающие их движение на запад, вслед за солнцем. Эти двое – Аделантадо и Яннес – коленопреклоненные по обе стороны алтаря, худые, потемневшие от солнца и ветра, один лицом похожий на эстремадурского крестьянина, а другой – на юного писца, засевшего за книги Торговой палаты. Эти двое – солдаты-конкистадоры, привычные к копченостям и солонине, обожженные лихорадками, солдаты, тела которых хранят следы укусов разных тварей. Эти двое, что молятся по обе стороны алтаря, положив шлемы на терпко пахнущую траву, похожи на дарителей, которых изображали фламандские художники на своих картинах.
