Но брат Педро резко обрывает меня: «Чтобы говорить о плохих, нужно знать и о других». И начинает рассказывать о людях, мне незнакомых: о каких-то миссионерах, четвертованных индейцами с реки Мараньон, о святом Диего, которого варварски пытал последний повелитель инков, о некоем Хуане де Лисарди, пронзенном стрелами в Парагвае, и о сорока монахах, зарезанных еретиком-пиратом, которые явились однажды Авильской доктрессе[131] в момент экстаза: ей привиделось, как они вознеслись на небо и перепугали там всех ангелов своими изуродованными лицами. Обо всем этом брат Педро рассказывает так, будто события произошли только вчера, а ему самому дано запросто совершать путешествия в прошлое и обратно. «Быть может, оттого, – объясняю я себе, – что каждая минута его жизни посвящена миссионерской деятельности…» Но тут брат Педро, заметив, что солнце уже скрывается за деревьями, прерывает свой рассказ о житии святых и снова принимается звать Яннеса, не гнушаясь при этом эпитетами, какими награждают обычно погонщики заблудившуюся скотину И когда грек наконец появляется, миссионер с таким нетерпением стучит палкой о борт лодки, что мы, ни минуты не медля, тут же устраиваемся на корточках на дне своих каноэ. Плаванье возобновляется, и очень скоро я понимаю, почему брата Педро так рассердило опоздание Яннеса. Канал начинает сужаться, теснимый черными неприступными и обрывистыми берегами, предвещающими появление иного ландшафта. И вдруг поток выносит нас на самую середину широкой желтой реки, которая мчится, вся в быстринах и водоворотах, к Главной реке, собирая по дороге воды всех ручьев и рек, стекающих по этому склону Больших Плоскогорий. Река опасно вздулась – где-то далеко отсюда выпали дожди. Взяв на себя обязанности проводника, брат Педро, крепко упершись ногами в борта каноэ, указывает своей палкой путь нашему каравану. Между тем опустилась ночь, а мы, с трудом продвигаясь в стремительном потоке, не успели пройти самого сложного участка реки. И вдруг небо словно вздрогнуло, засвистел холодный ветер, поднимая страшные волны, с деревьев сорвались и вихрем закружились листья; налетел смерч, и над сельвой заревела буря. То и дело все озаряется зеленым светом. Молнии ударяют так часто, что не успевает погаснуть одна гигантская искра, осветившая горизонт, как в другой стороне уже возникает другая и, расколов небо, исчезает за выступившими из темноты горами. Этот свет, вспыхивающий сзади, спереди, со всех сторон и освещающий то и дело мрачные силуэты островов, что встают над шипящей водой купами своих деревьев, этот мерцающий свет – свет катаклизмов и метеоритных дождей, – свет, позволяющий разглядеть ярость несущего нас потока и бесчисленные подстерегающие нас опасности, этот свет вдруг вселяет в меня ужас. Нет спасения тому, кто попал в этот хаос, вздымающий, швыряющий из стороны в сторону и рвущий борта наших челнов. Обезумев от страха, преодолеть который я не в силах, я обнимаю Росарио, ища тепла ее тела; я обнимаю ее в эту минуту не как любовник, а как ребенок, припадающий к шее матери. Я ложусь на дно каноэ и прячу лицо в ее волосах, чтобы только не видеть того, что творится вокруг, чтобы спрятаться у нее от бушующей вокруг ярости. Но отрешиться от этого трудно, потому что дно каноэ – от носа до кормы – на пол-ладони затоплено хлюпающей водой. Чудом держась на воде и не переворачиваясь, мы переходим из одной быстрины в другую; наши лодки то и дело тычутся носами в пороги и переваливают через круглые камни, то совершая прыжки вперед, то становясь поперек течения. Окруженные взбитой пеной, все время кренясь до предела, мы несемся вперед на растерзанных деревянных суденышках, и их кили натужно стонут под нами. В довершение всех невзгод на нас обрушивается ливень. И я окончательно прихожу в ужас, увидев, что монах, борода которого черным пятном вырисовывается на фоне освещенного молнией неба, больше не направляет лодку, а только молится. Сжав зубы и оберегая мою голову, как прикрывают голову младенца в минуту опасности, Росарио сохраняет поразительное хладнокровие. Лежа ничком на дне лодки, Аделантадо держит за пояса индейцев, чтобы их не выкинуло из каноэ, потому что в них – наше спасение. А жестокая борьба продолжается, и мне кажется, что нет ей конца. Я понимаю, что опасность миновала, только тогда, когда вижу, что брат Педро снова стоит на носу, крепко упираясь ногами в борта каноэ. Унеся с собой последние молнии, буря прекратилась так же внезапно, как и началась. Ужасающую симфонию гнева завершил гулкий, раскатистый аккорд грома, и ночь снова наполнилась ликующим кваканьем лягушек. Распрямляя вздыбленную спину, река продолжает свой бег к далекому океану. Истощенный нервным напряжением, я заснул на груди у Росарио. Но тут лодка стала, зарывшись носом в песок. А я, почувствовав себя снова на твердой почве и увидев, как брат Педро с возгласом «слава богу!» выпрыгнул на берег, понял, что прошел Второе Испытание.
